/Главная

Аверкиев Игорь Валерьевич

Страницы Аверкиева

Страна на заре - 2


К началу статьи

РОССИЙСКАЯ ДЕМОКРАТИЯ - ПОКА ПРОГРЕССОРСКИЙ ПРОЕКТ

Нужно как-то успокоиться по поводу судьбы демократии в России.

Если говорить о человеческом, гуманитарном смысле демократии, то демократия - это действительно НАРОДОВЛАСТИЕ, организованное народовластие. Но не прямая власть народа над самим собой, что абсурдно[4], а совокупность некоторых общественных инструментов, позволяющих гражданам влиять на принятие властных решений, затрагивающих их интересы. Отстаивание своих интересов - самое естественное право человека. Каждый человек, любое сообщество, любая группа людей имеют естественное право на учет их интересов при принятии властных решений. Демократические процедуры и есть гарантия реализации этого права.

Если иметь в виду народовластную сущность демократии, то народовластными инструментами могут быть любые[5] процедуры и институты, позволяющие представителям народа РЕАЛЬНО влиять на принятие властных решений. Инструментом народовластия могут быть и парламент, и жалоба, и митинг, и телеканал, и забастовка, но только тогда, когда с их помощью представители народа, опять-таки реально, влияют на политику властей. Если демократические институты имеются в наличии, демократические процедуры реализуются в соответствии с общепринятыми правилами, но народовластия при этом не создают, т.е. не дают населению возможности реально влиять на принятие властных решений или население не пользуется ими для влияния на власть - значит, демократия ушла из этих процедур и институтов, значит, они не демократические, значит, у них какая-то другая функция. В этом нет ничего страшного, просто нужно искать другие институты и процедуры, пригодные для того, чтобы стать инструментами народовластия или, наоборот, как-то учиться овладевать тем, что есть, если лучше быть не может.

Да, демократия - это демократические процедуры и институты, но сами по себе демократические процедуры и институты - это еще не демократия. Россия тому очевидный пример. Все положенное для полноценного демократического убранства в стране есть: свободные выборы[6], избираемые парламенты, избираемый президент, частные негосударственные СМИ, многопартийность. Но при этом Российский Парламент, российский Президент, российские выборы, российские СМИ не являются институтами демократии. В них нет живого народовластия, они ему не способствуют. Они не транслируют и не учитывают при принятии решений политическую волю российского населения. Но не потому, что они такие плохие, а потому, что подавляющее большинство населения НЕ ГОТОВО использовать их для влияния на принятие политических решений. Люди просто не пользуются нашими демократическими институтами в целях народовластия. Причем, не пользуется с первых дней их существования. Власть, в свою очередь, приспосабливается к этой неготовности и использует ее в собственных интересах, что естественно.

Наша демократия просто обязана была стать управляемой. Без административного ресурса, веселого "черного PRа" и подкупа избирателей парламентская демократия в России просто развалится, будучи ненужной населению. В коллективном подсознании российского большинства выборы, парламенты, СМИ никак не связаны с заботами обыденной жизни, не связаны с ней причинно-следственно. Рядовой избиратель не считает свое участие в выборах способом улучшения жизни. Выборы для большинства - это все что угодно: престижный ритуал, праздник, сигнал режиму о лояльности, игра в "политический тотализатор", дань уважения уважаемому человеку, просто чушь собачья. Все что угодно, но только не личный акт народовластия, не способ повлиять на власть в своих интересах. В России так влиять на власть еще не принято. Парламент по-прежнему, по-советски, представляется исключительно органом власти, а не способом влияния на нее. Статья в газете о коррупции губернатора лишь подтверждает его властный статус в глазах читателя ("коррупция это, конечно, плохо, но хорошей власти не бывает", от губернатора ждут коррупции - он же власть) и не воспринимается как сигнал к протесту, хотя бы к пассивному.

В отношении демократии в современной России возникла своего рода патовая ситуация. Населению еще не интересны парламентско-демократические институты как народовластные. Но и власть уже не может отменить их как ненужные. Потому что демократия у нас - в Конституции. За Конституцией стоит "народная революция" 1991 года, а она в "российском астрале" - святое. Никто Конституции не читал, но все помнят, что ее, как и Демократию, завоевали в августовских битвах с ГКЧПистами, что это была народная победа и даже с кровью. Народные победы в России не отдают. Вот и маются народ и власть с выборами да парламентами. Переделывать их под себя одни ленятся, другие стесняются и немного побаиваются (но помаленьку все-таки пробуют).

В наших выборах нет главного - НЕТ ПОЛИТИЧЕСКОГО ВЫБОРА гражданина. Политический выбор - это выбор власти в соответствии с собственными социально-экономическими интересами. Однако, выборы не могут не проходить. Тогда заинтересованные в проведении выборов власть и претенденты на нее включают административный ресурс и PR. Избиратели же по-своему приспосабливаются к неизбежности выборов. Кто-то просто не ходит, кто-то придумывает всякие неполитические смыслы для личного Выбора:

  • "Консенсусное голосование". Личный выбор определяется большинством. Нужно угадать большинство и присоединиться к нему. Чувствовать, за кем большинство - дело почти мистическое, но все чувствуют правильно. Объединяются вокруг того, что быстрее формирует большинство (образ, авторитет, заслуги и т.д.). Существенна иррациональная составляющая: "харизма", "пришло время таких людей" и т.п.

  • "Игровое голосование". Политический тотализатор. Нужно понять интригу "забега", найти свое место в интриге, сыграть на выборах и получить удовольствие.

  • "Стилевое голосование". Голосование за наиболее близкий избирателю стиль политической жизни. Кому какое поведение в политике нравится, за того и голосуют. Жириновский - это, прежде всего, стиль, Явлинский - это тоже, прежде всего, стиль[7]. За них и за многих других голосуют не по политическим мотивам, а по социокультурным - голосуют за близкие социотипы и даже психотипы: кто-то голосует за "настоящего мужика", другие за "интеллигента", за "русского офицера", за "крутого", за "доброго начальника".

  • "Корпоративное голосование", наиболее близкое к политическому выбору. Голосуют за "своих" против "чужих", но опять-таки не по поводу собственных интересов и не по поводу политических программ "своих".

  • Знаменитое протестное голосование.

  • И т.д. и т.п.

Политический выбор настоян на идеологическом осмыслении действительности и личном интересе избирателя в политике. Если бы российские избиратели шли на выборы, борясь за свои интересы, административный ресурс и PR были бы бессмысленны, по крайней мере, в таком объеме. Но время политического выбора в координатах парламентской демократии, видимо, прошло, причем не только у нас.

Да, оказалось, что избирателей можно убедить проголосовать почти за что угодно. Но именно проголосовать, а не выбрать, т.е. совершить символический игровой жест, не имеющий никакого отношения к господствующим в народе смыслам существования.

Плохо это или хорошо, но так сложилось в России, что честно, искренне, "по долгу" большинство наших сограждан готовы голосовать только за главу государства. Только с этим властным статусом они готовы соотносить будущее своё и своей семьи. Мотивы голосования по всем остальным случаям - "от лукавого". Т.е., они, конечно, есть, эти мотивы и вовсю используются заинтересованными лицами, но не имеют никакого отношения к "политическому выбору". Соответственно, в результате таких голосований и выборов не возникает того мистического "общественного договора", который в других случаях (голосования "по долгу") мобилизует власть и народ к каким-то осознанным, взаимно ответственным действиям. Одним словом, да, люди проголосуют, как им скажут, но это ничего кардинально не изменит ни в их жизни, ни в эффективности управления ими.

Есть, правда, иное мнение. Многие представители либерально-демократической общественности считают, что описанные здесь непарламентские, "недемократические"[8] настроения среднего российского избирателя не присущи ему, а навязаны извне, антидемократической властью. Спорить тут можно долго[9]. Но есть один технический аргумент: изменить "глубоко парламентско-демократическую ментальность" российского человека - это слишком серьезный проект, чтобы его могла потянуть постсоветская власть, да еще в такой короткий срок.

Если в России институты парламентской демократии не создают народовластия, это не значит, что у российского человека вообще нет никаких возможностей влиять на власть. Есть такие возможности, и они очень активно используются населением. Если демократия - это организованное народовластие, то существует и неорганизованное народовластие: мимолетное народовластие толпы, бунта или, наоборот, стабильное, поддерживаемое традицией, народной культурой "частное народовластие", "индивидуальное народовластие".

Люди всегда хотят влиять и влияют на власть в своих интересах. Они зависят от власти, они становятся жертвами ее произвола, и потому им просто приходится на нее влиять, чтобы жить. Потребность в таком влиянии живет в человеке сама по себе, не зависимо от того, есть в стране "демократия" или нет[10]. Но лишь на определенном этапе, в определенных обстоятельствах те или иные человеческие сообщества решают организоваться для влияния на власть и создают публичные демократические институты.

Современная Россия находится на переходе, в транзите от "частного, индивидуального неорганизованного народовластия" к "публичному, коллективному, организованному народовластию".

Современные российские институты "частного народовластия" выглядят так:

  • Люди покупают власть. "Институт взятки". Взятка есть способ заставить власть принять решение в интересах гражданина или даже целой группы граждан.

  • Люди проникают во власть. "Институт блата". Опосредованное, "представительское", участие гражданина в принятии властного решения в свою пользу осуществляется через знакомых во власти, через протекцию, через "связи", через блат.

  • Люди принуждают власть. "Институт публичного протеста". Прямая демократия, прямое давление на власть через голодовки, захваты учреждений, перекрытие магистралей и т.д.

  • Люди не подчиняются власти. "Институт саботажа". Власть слаба, она не в состоянии обеспечить исполнение всех своих решений. При слабой власти всегда есть люфт для личного выбора, всегда есть возможность для неподчинения, которое либо не заметят, либо за которое не смогут наказать. Плюс "закон что дышло…" и т.д.

  • Люди уклоняются от власти. "Институт побега", сугубо российское "право на побег". В случаях крайнего несогласия с властью и невозможностью повлиять на ее решение всегда есть возможность эмигрировать за границу, уйти от власти "в дворники", уехать "в глушь, в Саратов", уйти от власти в себя, во внутреннюю духовную эмиграцию и т.д. И российская власть это примет.

В определенном смысле, народовластие в современной России - это власть коррупции. Или народовластие через слабость государства.

Все это может показаться бредом, но люди не заинтересуются выборами и парламентами, как институтами влияния на власть, до тех пор, пока их устраивают привычные и простые формы "частного народовластия". Люди не заинтересуются демократией, пока взятки и неподчинение эффективны, а негативные последствия от них терпимы.

Безусловно, блат, коррупция и саботаж - малоприятные инструменты влияния на власть. Защищая с помощью них во власти свои интересы, гражданин участвует в разрушении государства и общественной нравственности. Но инструменты народовластия никогда и не отличались особым этическим изяществом, достаточно вспомнить историю парламентской демократии - публичная распродажа интересов на выборах, наглое насилие демократического большинства над демократическим меньшинством, цинизм двойных стандартов, презрение частной жизни свободной прессой и т.д. и т.п. Кто в курсе, тот знает, в какой моральной грязи, в какой циничной лексике рождаются очень многие судьбоносные решения на парламентских заседаниях и в кулуарах. Вскрытый и препарированный в обсуждении групповой интерес, как внутренности человека - зрелище не из приятных.

Другое дело, что коррупция и блат, как формы "частного неорганизованного народовластия" все более архаичны даже у нас. Неслучайно люди все чаще объединяются для защиты своих интересов, создают более или менее постоянные группы для коллективного влияния на власть. Очевидно, что страна и народ находятся в активном народовластном поиске. В ближайшие годы мы будем свидетелями, а многие и участниками новых народовластных практик. И никто не гарантирует, что российское организованное народовластие обязательно примет форму именно тех демократических институтов, которые были сконструированы "из головы" в 1991-93 годах. Наша сегодняшняя синтетическая демократия - типичный прогрессорский проект. У него столько же шансов закрепиться в теле нации, как у любого другого "проекта новой жизни". Сегодня у всех нас есть право на эксперимент, эксперимент с демократией, с ее устройством, набором и формой его институтов. В современной России нет и не может быть диктаторов (в Северном мире эта технология уже неэффективна для удержания государственной власти) - только их экспериментов имеет смысл бояться. Сегодня важнее пробовать, чем бояться ошибок.

***

Если современные российские демократические институты не имеют отношения к народовластию, то какую роль они тогда играют в стране? Не могут же они быть абсолютно бесполезными.

После крушения советского режима умерла и номенклатурная система подборки и продвижения "административно-хозяйственных кадров". Первое, с чем столкнулась новая постсоветская власть - это кадровый кризис. Однако выход, хоть и паллиативный, вскоре был найден. К формально воспроизведенной парламентской демократии средне-западного образца была добавлена отечественная находка - институт "партии власти" ("Демократический выбор России" - "Наш дом Россия" - "Единство" - "Единая Россия"). В результате, номенклатурная система в новом облике худо-бедно была восстановлена. Люди, претендующие на карьеру в постсоветском государстве, благодаря парламентской "партии власти" получили стабильный, воспроизводимый инструмент вхождения во власть и продвижения по ее ступеням. Таким образом, постсоветская модель парламентской демократии, базирующаяся на институте "партии власти", представляет собой наиболее удобную для правящего режима систему формирования и структурирования власти, ее кадрового потенциала. Парламентская демократия в России - это, прежде всего, подконтрольная режиму кадровая технология.

Наполнить все властные кабинеты России только посредством кремлевского "отдела кадров" технологически невозможно - слишком большие базы данных для "ручной обработки". А всероссийская многоуровневая система выборов в "партию власти" на "демократических выборах", при административном и PR-контроле со стороны властей, - готовый рекрутинговый механизм.

Но кроме кадровой, у российской парламентской демократии есть еще одна функция. Институты парламентской демократии в России стали удобной переговорно-согласительной площадкой для российских олигархов и высшей бюрократии. В лице парламентов разных уровней российский олигархат получил доступ к бюджетным ресурсам страны, легальные инструменты согласования интересов и многое другое. К его неформальной власти добавилась вполне достойная внешняя упаковка. Если парламентская демократия в России для кого-то и стала реальным инструментом народовластия, так это для административно-олигархического правящего класса России. Что не ново в мировой истории. Парламент в России - представительный орган "олигархической республики".

***

Сами по себе демократические процедуры и институты, даже в западных странах все реже выступают инструментом реального народовластия и сохраняются, прежде всего, как базовая для западных обществ политико-культурная традиция и как наиболее удобный и привычный механизм формирования политических элит и принятия коллегиальных властных решений. Демократические институты перестали стимулировать граждан к формулированию "гражданских заказов" и продвижению их наверх по партийно-парламентским каналам. Выборы утрачивают смысл политического выбора[11]. Народовластие же, прежде всего и во все большем объеме, реализует себя через структуры гражданского общества. Именно сотни тысяч гражданских групп и организаций становятся сегодня в Западном мире основным инструментом влияния населения на принятие властных решений. Едкий бульон гражданского общества разъедает современное национальное государство.

В Западном мире политика уходит из национального государства. Большая политика глобальных стратегических решений уходит из государственной политики. Большая власть уходит из парламентов и министерств. Из государственных и партийных кабинетов политическая энергия перетекает в структуры негосударственной и квазигосударственной власти - в межгосударственные объединения, в транснациональные корпорации, в национальные и транснациональные гражданские организации, в СМИ, в местные сообщества, в частные и все более автономные государственные спецслужбы, в криминальные и конфессиональные сообщества. В конечном счете, не правительства, а Green Peace решает, быть или не быть нефтедобыче в Балтийском море. Решения ОПЕК непосредственно влияют на благосостояние миллионов людей в различных государствах. В "цветных" пригородах западных мегаполисов власть правят неформальные союзы землячеств, криминальных сообществ и местного духовенства. Европейский союз - это уже не государство, в привычном за последние 300 лет, смысле этого слова. И т.д.

Политическая тактика остается за официальными партийно-государственными институтами. Политическая стратегия все чаще формируется в негосударственных штабах и уже потом передается или навязывается государству, в том числе и через партийно-парламентскую систему. Все чаще государства обслуживают, претворяют в жизнь стратегические решения, принятые в этих негосударственных центрах власти. С одной стороны, это и захват, и заговор темных сил, с другой, это естественный процесс умирания централизованных национальных государств, все более не способных справляться с многообразием и подвижностью человеческой жизни, с ее глобализацией и регионализацией. Сама государственная власть утрачивает сакральность, превращается в общественно-полезную функцию, в услугу, в бизнес. Публичная политическая деятельность из миссии превращается в профессию, в одну из многих профессий.

Именно в ореоле сверхъестественности, избранности государственная власть была способна быть монархией, диктаторским или тоталитарным режимом. Для изменения именно такой, "сверхъестественной" власти эффективны только бунты и революции. Если государственная власть это совокупность политических менеджеров, экспертов, то для повышения эффективности такой власти нужна обыденная "работа с персоналом".

В Западном мире, где процесс секуляризации государства завершился, диктатуры в их классическом государственном виде: как единовластие, основанное на подавлении инакомыслия - невозможны (по крайней мере, при сохранении сегодняшнего этнокультурного состава западных стран).

Ореол сверхъестественности, надчеловеческих смыслов сегодня формируется над иными, негосударственными формами власти, со всеми вытекающими отсюда последствиями в виде будущих "диктатур" и будущих "революций", но это уже другая история.

У нас же, как всегда, все сложнее. Общецивилизационный для Севера кризис парламентской демократии накладывается на нашу постсоветскую реальность. Но тенденция общая - реальными гарантами демократии, как народовластия, в современном мире становятся "структуры гражданского общества", "группы прямого гражданского действия", "группы гражданского влияния", тысячи гражданских организаций и неформальных групп.

Вряд ли значение партий, как устойчивых групп политического давления и парламента, как органа, регулярно воспроизводящего представительство групповых интересов, умерло навсегда. Но сейчас они явно неактуальны. Российская власть к этой неактуальности приспосабливается "общественными палатами", общество приспосабливается, порождая тысячи неформальных групп гражданского влияния.

***

Если под народовластием понимать способность народа (в лице конкретных групп и индивидов) влиять на власть в своих интересах, то народовластие не обязательно должно реализовывать себя через "представительство" и "власть большинства" (через "демократию" в узком смысле слова). Т.е., чтобы значимо влиять на власть, не обязательно делать это через партии, выборы и парламенты. XX век доказал, что эффективно влиять на власть могут и абсолютно аполитичные меньшинства, не то что не имеющие своих представителей в парламенте, но даже не участвующие в выборах. XX век в Западном мире - это сплошное народовластие меньшинств. В этом смысле "гражданское общество", как совокупность групп граждан ("гражданских меньшинств"), целенаправленно и организованно действующих в своих интересах, есть инструмент народовластия, не основанный на демократических процедурах. Более того, по сути своей "гражданское общество" является могильщиком парламентской демократии, т.к. предлагает населению более эффективные и простые формы влияния на власть. Вместо трудоемкого, бюрократически и психологически перегруженного и, главное, чужого для населения партийного и парламентского лоббирования, гражданские организации предлагают мощную этику общественного мнения и акции прямого действия.

В условиях "гражданского общества" любой парламент, несмотря на весь гуманитарный антураж, также отчужден от населения, как какой-нибудь монарх XIX века. Более того, стремительное развитие на Западе структур гражданского общества и стало народной реакцией на это отчуждение демократических институтов, реакцией на слияние их с властью. Мы как-то все забыли, что в любой культуре "народное собрание" само по себе не является публичной властью, такой же как вождь, совет старейшин, президент, правительство. Изначально "народное собрание" - это инструмент народного влияния на публичную власть, а не сама власть. Представительская демократия, как инструмент народовластия, не может жить долго, так как институт представительства очень быстро отчуждает народовластные органы от населения и превращает их в органы публичной власти. Народовластие умирает в представительской демократии довольно быстро, и история нам преподносит десятки примеров. Но смерть народовластия в представительских институтах не обязательно губит сами институты, они еще очень долго могут играть упомянутые выше роли формирования и структурирования элиты, оформления коллегиальных решений, элитных переговорных площадок и т.д. Достаточно вспомнить реальную, но не народовластную роль имперского Сената эпохи принципата, роль Советов в Советском Союзе особенно в довоенные годы и т.д.

Потребность населения в народовластии не может не реализовывать себя. Если партии, выборы и парламенты перестают быть каналами народовластия, поток народовластия пробивает себе другие русла. Т.е. современная парламентская демократия не исчерпывает всего содержания народовластия, а является лишь одной из конкретно исторических его форм. По большому счету, "гражданскому обществу" все равно, какая партия у власти. Реальное "гражданское общество" как совокупность организаций и групп гражданского влияния, живет вне, по другую сторону партийно-парламентской парадигмы. Гражданским группам влияния важно, переговороспособен или непереговороспособен чиновник, достаточно ли для привлечения внимания мэра петиционной кампании или надо ее усилить блокадой мэрии. От партий и парламентов требуется только одно: они, как и прочая власть, должны признавать "гражданское общество" и инструменты его влияния на себя.

При "классическом капитализме" граждане реализовывали народовластие, оказывая влияние на органы исполнительной власти, в основном, через выборы, партии и парламенты. В современном постиндустриальном мире граждане реализуют народовластие все чаще и все активнее через гражданские организации, через их давление на власть, в том числе, на представительную. Для гражданской инициативы нет принципиального различия между органом исполнительной и представительной власти - и та и другая отчуждена от населения, и та и другая для гражданской организации есть объект давления или внешний инструмент для влияния.

"Развитие народовластия" выглядит следующим образом: народ придумывает инструменты, институты народовластия, власть к ним постепенно приспосабливается, и, в конечном счете, поглощает; народ придумывает новые институты влияния на власть, власть их снова осваивает, отчуждает от населения и поглощает; народ опять придумывает… и так до бесконечности. Внутри этого процесса очевидна цикличность и в смене форм народовластия: прямого и представительского, организованного и неорганизованного, публичного и частного.


[4] Предельная форма народовластия - революция (власть революционного народа над самим собой), но она существует лишь историческое мгновение. Естественный ход вещей быстро восстанавливается: революционная власть отделяется и отчуждается от революционного народа. Снова все встает на свои места - власть отдельно, народ отдельно, с той лишь разницей, что революция порождает новые, более адекватные, эффективные, современные формы нереволюционного влияния граждан на принятие властных решений. (вернуться)

[5] В странах Запада демократические институты и процедуры формально ограничены принципом гуманности. Т.е., они не могут сопровождаться жестоким или унижающим человеческое достоинство обращением и наказанием, и уж тем более демократия не может использовать в качестве инструмента народовластия смертную казнь. Т.е., большинство имеет право быть большинством, но не имеет права по отношению к меньшинству быть жестоким, унижающим, несущим смерть. Однако гуманность не есть абсолютный признак демократии. Архаичные родоплеменные демократии, полисные демократии Греции и Рима, ранние демократии Нового времени отрицали "принцип гуманности", но не переставали быть демократиями, ибо обеспечивали главное - реальное влияние граждан на принятие властных решений. (вернуться)

[6] Как ни относиться к нашим выборам, но применительно к свободе воли каждого избирателя, они действительно свободны. Человек в России сам решает: идти ему на выборы или нет, сам решает, за кого голосовать, сам опускает бюллетень в избирательную урну - никто над ним не стоит. Непосредственного принуждения гражданина к конкретному выбору у нас нет. Избиратель сам выбирает, кем быть обманутым. (вернуться)

[7] Зюганов сегодня - это тоже уже, прежде всего, стиль. Программный коммунизм ушел из КПРФ, осталось советско-коммунистическое настроение: "принципиальное народолюбие", "нелюбовь к толстосумам", "забота государства о простых людях". За него и голосуют те, кому за 60. (вернуться)

[8] "Недемократические" в смысле неиспользования демократических институтов по народовластному назначению. (вернуться)

[9] Например, в России в массовом сознании отсутствует представление об "естественности прав". В России нет таких прав, с которыми человек рождается, которые присущи ему от рождения. В России все права заслуживают, завоевывают, покупают, крадут. "Западному человеку" в голову не придет связывать соблюдение многих прав, например, "прав человека", с исполнением каких-то обязанностей. В России, наоборот, за соблюдение любых прав обязательно нужно заплатить исполнением обязанностей. В западных странах "права" и "обязанности" всегда отдельно, у нас же всегда "права И обязанности" (достаточно заглянуть в любую российскую школу). Всеобщее представление об естественности части прав вводит формальное равенство между "простым человеком" и "власть имущим". Это формальное равенство в правах является важнейшей предпосылкой любых демократических институтов.
В общении граждан с властями в России по-прежнему господствует "культура прошения" и по-прежнему не развита "культура претензии". Т.е. по-прежнему самим гражданином подчеркивается его политическая несамостоятельность, он все еще существует в парадигме "подданного" (достаточно ознакомиться с архивами общественных правозащитных приемных).
В России по-прежнему мало востребована "публичная коллективная претензия к властям": организованное, коллективное предъявление гражданами претензий на права к властям, как обыденная технология защиты интересов. В России до сих пор подписание коллективного письма с требованиями к властям - это гражданский подвиг. Массовый российский человек, в отличие от массового западного, по-прежнему не чувствует себя вправе это делать. Общение с властью в России - дело по-прежнему индивидуальное и интимное. Это всегда или индивидуальное "прошение об одолжении" - челобитная или столь же интимный подкуп. Любая попытка коллективизировать претензию к властям в России обеими сторонами воспринимается как заговор, как заведомый путь к бунту, как дело не совсем праведное или, как минимум, исключительное. Полноценное функционирование демократических институтов в такой ментальной атмосфере практически невозможно. Конечно, ситуация меняется, но именно меняется. (вернуться)

[10] Это как с "правами человека". Потребность в признании обществом моего человеческого достоинства живет во мне независимо от того, признаются в моем государстве "права человека" или не признаются. (вернуться)

[11] Еще хуже дела обстоят в "новых демократиях". Свободные выборы в них уже не являются залогом легитимности власти, так как любые выборы могут быть фальсифицированы или могут быть объявлены сфальсифицированными. И никто никому ничего не докажет. Все всем заранее не верят. (вернуться)

Далее

К началу статьи

/Главная

На сайт ПРПЦ-ПГП
Designed by VNV

[an error occurred while processing this directive]