НОВЫЙ САЙТ ПРПЦ НА NEW.PRPC.RU





Главная / Гражданские дискуссии / "Бедность сегодня" / "Яблоко" про бедных"

ГРАЖДАНСКИЕ ДИСКУССИИ

Проект Пермской гражданской палаты
"Пермская Ассамблея - Гражданские дискуссии"
При поддержке института "Открытое общество"
(Фонд Сороса). Россия

"Яблоко" про бедных

Бедность и бедные

В мировой практике существует три основных способа определения бедности: абсолютный, относительный и субъективный. Субъективный подход к определению бедности предполагает, что простые люди лучше своих сановных радетелей разбираются в том, что такое бедность. Соответственно, черта бедности принимается такой, какой она представляется большинству населения. При относительном подходе точкой отсчета являются не соображения людей, а средний уровень благосостояния населения. В качестве черты бедности принимается доля среднего дохода (как правило, около 50%). Оба эти подхода – итог разработок последних 20–30 лет в странах Западной Европы.

В России с 20-х годов практикуется подход, основанный на установлении некоего минимума товаров и услуг, предполагающего удовлетворение некоторых минимальных потребностей человека, – абсолютный способ. Изначально он появился как ответ на голод и лишения в Европе после Первой мировой войны. В советской России этот незамысловатый, но действенный прием распределения воды и хлеба стал постепенно обрастать "академичностью". Власти позволяли "ученым-социальщикам" разрабатывать нормы потребления "нового советского человека", и ученые это делали с большим энтузиазмом. Власти никогда не были способны гарантировать их, но это было и не важно. Главное было продемонстрировать самый большой минимум в мире – обычная социалистическая показуха.

Кроме того, "научный" прожиточный минимум вызывает возражения еще и потому, что один из основных критериев научного знания – повторяемость – к "прожиточному минимуму" неприложим. Он пересматривался десятки раз в зависимости от состояния экономики и политической конъюнктуры, хотя потребности человека оставались неизменными. Наконец, даже его, казалось бы, не политизированная часть – содержание в пище белков, углеводов и т. д., как-то не очень соответствует тому, что можно наблюдать в реальной действительности. В Японии, например, мяса животных в рационе людей почти нет, а в Монголии оно преобладает (они, кстати, потребляют его больше американцев). Но ни умственного, ни физического превосходства монголов над японцами при этом не наблюдается, да и продолжительностью жизни они тоже не выделяются. Существует мнение, что у представителей различных рас и народов имеются различия в процессах обмена веществ. Монголы и японцы – представители одной расы. А миграция не приводит к вырождению тех, кто оказывается в зоне с другими традициями питания.

В прожиточном минимуме камчадалов мяса животных больше, чем в среднем по стране, хотя его там мало и оно дорогое. А вот морепродуктов, включая кетовую икру, которая продается трехлитровыми банками, которой больше и она там дешевле, чем в среднем по стране, в "научном" прожиточном минимуме практически нет. Соответственно, камчатская продуктовая корзина непомерно дорога, и под чертой бедности формально остается свыше трети населения. Бедный по российским меркам житель Камчатки в Японии считался бы, с точки зрения питания, вполне благополучным. Примеров таких историй с географией и "выверенных" физиологических норм в России предостаточно. Характерно, что эксперты Всемирной организации здравоохранения (не японцы, а австрийцы) считают российский минимум раздутым. Это не убеждает "больших ученых". Они стали сравнивать российский прожиточный минимум с рационом породистых собак (со слов собаководов). Но почему бы им не сравнивать тогда с рационом медведей или слонов? Российский союз науки и политики нерушим, как и в приснопамятные времена.

Поражая воображение просвещенных народов щедростью по отношению к бедным, российские власти ведут себя, как тот пьяный купец, который бил в ресторане зеркала и все спрашивал: "Скольки?", а когда ему предъявили счет, сказал, что у него таких денег нет. Народ знает власть лучше, чем она народ, и поэтому счета не выставляет. В 1991, 1992, 1993 гг. на изломе российской истории по скандинавской методике проводилось обследование населения в Москве, Ленинграде и вновь в Москве. Исследования носили комплексный характер. Среди прочего отслеживалось настроение жителей двух столиц, находившихся в эпицентре начального этапа реформ непосредственно до, в момент и после событий, повлекших скачкообразный рост цен, утрату сбережений.

Испытав потрясение, явно выбившее многих из колеи, большинство обследованного населения "неожиданно" восстановило душевное равновесие, без особого оптимизма, но и без обреченности. В этом смысле оно вернулось в дореформенное состояние. Довольно быстро восстановились доли населения, считавшего себя бедными, середняками, обеспеченными на более низком уровне потребления в целом. Положение не изменилось и после очередного правительственного виража в августе 1998 года. Знатоки, заработавшие в свое время научные звания на правильных комментариях к марксизму-ленинизму, 9 лет подряд упорно прогнозируют социальные взрывы, но они так же упорно не сбываются. Причиной является кабинетная вера в "прожиточные минимумы" и статистическую отчетность. И дело не только в том, насколько они ошибочны в деталях, а в методе, игнорирующем волю человека и общества, отличающую их от всех остальных объектов разного рода анализов. Используется один и тот же математический аппарат.

Это не значит, что россияне живут припеваючи. Еще в обществе "развитого социализма" рацион среднего советского гражданина был скромнее продуктовых пайков политических ссыльных в дореволюционной России. Даже благополучный советский гражданин не вписывался не только в международный, но и в дореволюционный стандарт благополучия. Утверждать, что за последнее десятилетие произошли положительные перемены, оснований никаких нет. Ныне действующий прожиточный минимум был разработан в 1992 году. Перечень включений сокращен с декларативных "социалистических" сотен до более реалистичных "либеральных" десятков. Их стоимость вряд ли стоит упоминать, потому что цифры устаревают если не еженедельно, то уж точно ежемесячно. Но есть некоторые постоянные соотношения, которые следовало бы упомянуть. В прожиточном минимуме доля продуктов питания составляет в среднем 68,3%, непродовольственные товары – 19,1%, услуги – 7,4, налоги и обязательные платежи – 5,2%. О сомнительности оценки расходов на питание мы уже говорили. А о сомнительности всего остального теперь говорят и сами казенные ученые-разработчики. Ведь не секрет, что легальная, полулегальная и нелегальная платность некоторых жизненно необходимых услуг способна опустошить карман граждан и со средними доходами, и с доходами выше средних.

Сколько же в России бедных? В запале захлестнувшей страну волны самоуничижения, последовавшей за позволенной демократизацией и гласностью, Госкомстат с 1991 г. по 1995 г. причислял к таковым около половины населения. Создавалось впечатление, что его региональные отделения соревновались между собой в составлении отчетов-страшилок. Пальму первенства следовало бы в те времена вручить новосибирскому отделению. По его подсчетам, население области на 98% состояло из бедных. Вполне возможно, что, с точки зрения уровня жизни, скажем, норвежцев, это так и было. Но интересно, за чей счет новосибирские власти намеревались помогать бедным, если почти все население области объявлялось несостоятельным? Юродствовать всегда было проще, чем что-либо делать, хотя жить от этого, конечно, всегда было тяжелее.

В тот период активно велась работа по разработке Закона о прожиточном минимуме. Специалисты пытались объяснить, что такого не бывает и быть не может. Нужно иметь более совершенные методы определения бедности. Но постоянно враждующие ветви исполнительной и законодательной власти проявляли редкое взаимопонимание. Международная практика и российское прошлое свидетельствуют, что бедность не может подниматься выше отметки в 25% без соответствующих последствий. Независимо от того, какой способ оценки нуждаемости в данной стране принят, если больше трети населения начинают считать себя "униженными и оскорбленными", жди взрыва. Но его не было и нет, несмотря на все, что происходит в экономической, политической и социальной жизни России.

С тех пор все экономические и социальные показатели, включая реальные доходы населения, ухудшались, но, как по волшебству, тот же Госкомстат стал сообщать о сокращении доли населения, имеющего доходы ниже прожиточного минимума. Получается, что от снижения доходов все время страдали зажиточные. В этой связи не следовало бы упускать случая внести Россию в книгу рекордов Гиннесса – такого еще нигде не бывало, чтобы бедные богатели, а богатые беднели. К тому же "обнаружилось", что расходы населения превышают его доходы, и, учитывая эту разницу, Госкомстат снизил долю людей за чертой бедности до искомых 20–25% населения. Как в анекдоте, в котором на вопрос: "Сколько будет дважды два?", следовал ответ: "А сколько вам нужно?", т. е. считать мы не можем, но вас поняли и "правильный" ответ дадим.

Правильного ответа Госкомстат так и не дал. Да, конечно, теневой сектор экономики гипертрофирован. Доходы, с которых не платят налоги (в просторечии – воровство), как мы уже отмечали, всегда были в России велики. Эта ситуация создавалась отчасти из-за неспособности давать верные сигналы экономике, отчасти – преднамеренно. Человеком, которого при желании всегда можно упечь в тюрьму, легче править, и он терпим к прегрешениям других. Но проблема значительно глубже. С 70-х годов сначала исследовательским, а с 1994 года – экспериментальным путем независимыми российскими исследователями было установлено, что около 98% населения тяготеет к примерно к 12–18 эталонам потребления. Доля населения и число эталонов колеблется в зависимости от природно-климатической, географической и экономической специфики регионов, от их социально-демографических особенностей.

Большинство людей в течение своих жизненных циклов поднимаются на 2–3 ступеньки лестницы эталонов, которая начинается со ступеньки, на которой ни одна из жизненно важных потребностей не удовлетворяется, и кончается высшей, на которой все потребности удовлетворяются без каких-либо ограничений. Большинство людей начинают свои жизненные циклы с промежуточных ступеней. Продвижение к следующей ступеньке сопровождается неудовлетворенностью жизнью, ростом активности. Когда цель достигнута, индивид занимает новую нишу, обрастает новыми знакомствами, идентифицирует себя с иной группой людей. Появляются успокоенность и удовлетворенность, которые вновь могут уступить место новому рывку, если позволяют внешние возможности, внутренние способности, включая, конечно, и возраст. Поэтому, скажем, пожилые люди, на какой бы ступеньке ни застала их старость, менее требовательны, чем молодые.

От всех отличаются те, кто находятся под низшим потребительским эталоном, – они, как правило, его никогда его не достигают, не говоря уж о том, что не ставят целью достижение более высокой ступеньки. В их числе есть молодые и старые, мужчины и женщины, инвалиды и абсолютно здоровые, короче – всякие. Их объединяет неспособность пользоваться имеющимися возможностями ни в периоды экономического подъема, ни тем более в кризисных ситуациях. В условиях естественного отбора они просто погибали бы. В условиях развитого индустриального общества они становятся объектом социальной поддержки. Если бы люди жили каждый сам по себе, то доля не приспособленных к жизни на самом деле составляла бы 20–25% населения, т. е. каждый четвертый-пятый. Но не все они одиноки. Часть из них, причем большая часть, имеют родственников, родителей, детей, которые относятся к более жизнестойким людям. Последние нередко берут на себя бремя помощи неприспособленному близкому им человеку.

В странах с преимущественно протестантской этикой, где каждый сам за себя, доля населения, нуждающегося в социальной поддержке, близка к величине, соответствующей поголовному счету "слабых" членов общества. В России православная этика предполагает более прочные семейные связи, поэтому доля нуждающихся в поддержке существенно снижается. Еще более прочные связи на уровне семьи, рода демонстрируют мусульманские нормы поведения. Известно, например, что Дагестан в целом находится в тяжелом экономическом положении, и следовало бы ожидать обострения проблемы бедности как проблемы отдельной группы общества, но этого нет. Для семьи и рода было бы позором, если бы их члены попрошайничали на улице, рылись в помойках, спали под забором, да просто голодали бы или умирали от холода в своих домах. Аналогичная ситуация прослеживается во всех субъектах федерации, где доминируют этические нормы ислама.

Забота о страждущем ближнем снижает уровень благополучия семей подчас до положения, которое можно было бы квалифицировать как бедность. Но они сознательно и добровольно идут на это и не считают себя бедными, потому что бедность как таковая ощущается не тогда, когда чего-то не хватает, а когда нет никаких возможностей, нет сил и не осталось надежды изменить положение.

В силу вышеуказанных процессов и явлений доля бедных, реально нуждающихся в общественной поддержке, с 20–25% сокращается до 6–9%. Если посмотреть статистику западных стран, то бросается в глаза, что, хотя местные исследователи не способны теоретически обосновать численность объектов социальной защиты, практическим путем проб и ошибок местные системы социальной защиты пришли к сопоставимым результатам. К бедным, в зависимости от национальных критериев, относят от 18 до 26 процентов населения, к самым бедным – 5–10 процентов.

С 1994 года в России стала экспериментально внедряться регионально привязанная автоматизированная система регулирования минимальных душевых доходов (РМД). Всему населению предоставлялось право претендовать на социальную поддержку. Существовало только два ограничения. Первое – претенденты должны были быть постоянными жителями. Второе – трудоспособные должны были работать, учится или искать работу (зарегистрированы в службе занятости). Для регистрации достаточно было заполнить с помощью социального работника декларацию о материальном положении семьи без предоставления каких-либо справок. Вместо того чтобы заставлять бедных доказывать свою бедность, на социальные службы с помощью специальных процедур возлагалась обязанность проверки достоверности предоставленной информации. Доля населения, пришедшего на регистрацию в качестве нуждающихся, составила на Камчатке 7,3%, в Москве – 8%, в Республике Коми – 7,6%.

Характерно, что везде, где внедрялась система РМД, чиновники месяцами жили тревожными ожиданиями "девятого вала" бедняков – сказывалась вера в официальную статистику и в массовое иждивенчество. Стереотипы проявляли поразительную живучесть. Например, в Коми вместо статистически полагавшихся 32% населения, проживающего за чертой бедности, за 19 месяцев зарегистрировались в качестве нуждающихся только 7,6% , и к тому же треть из них потом перестали проходить перерегистрацию, т. е. добровольно отказались от претензий на государственную помощь.

Если посмотреть на цифры, отражающие самочувствие обследованных россиян, то вполне может сложиться впечатление, что Россия стоит на пресловутой красной черте. Если посмотреть на цифры, отражающие долю населения, реально претендующего на помощь при условии, что они заявят о своей бедности и сообщат под расписку об ответственности о своих доходах и семейном имуществе, то ситуация видится совсем иной. В этих цифрах отражается буквально все – и легкость, с которой обследуемые называют себя бедными, и готовность самостоятельно решать свои проблемы, и то, что они каким-то (скорее всего, не предусматриваемым законом) образом находят возможность делать это.

Поражает реакция наших, российских чиновников на эти цифры. Казалось бы, остававшиеся 5,3% (из предполагаемых 32%) были живым доказательством ложности представлений об иждивенчестве. Ничего подобного. Иждивенцев стали искать среди оставшихся 5,3% населения. Вопрос на эту тему специально обсуждался на заседании правительства. Стонущие от перегрузок социальные работники с видимой охотой стали дополнительно к существующим нагрузкам бесплатно следить за тем, как получатели пособий используют их, чтобы в случае чего наказать их прекращением помощи.

Итак, с количеством бедных разобрались. Теперь нужно ответить на вопрос, кто они, российские бедные. Разговор на всех уровнях политической власти идет о пенсионерах. Что и говорить, общество со стариками обходится безжалостно. Немощные и больные, они безвременно покидают нас. Ритуальные почести в День Победы не скрашивают убожества их существования между праздниками. Государство откупается бесплатным проездом на общественном транспорте и разными льготами, не спрашивая, нужны они или нет. Между тем одни до автобусной остановки не способны дойти, для других телефон – это что-то из того светлого будущего, до которого они не доживут. При социологическом обследовании населения С.-Петербурга выяснилось, что квартиры, которые предоставляет власть старикам на склоне лет, им уже не нужны. Человек занимает больший объем, чем его физическое тело, а они, старики, стали частью того микромира, в создании которого принимали участие на протяжении своей жизни.

Аналогичная картина выявляется повсеместно. Старикам дают то, что им не очень-то уже и нужно. Зато нередки случаи отказа госпитализировать их под разными предлогами, хотя настоящей причиной является именно их преклонный возраст и немощность. Поистине какой-то театр абсурда. Проблема бедности для молодых семей начинается с того, что негде жить, рожать и воспитывать детей. Аренда жилья разорительна. Всеми правдами и неправдами пенсионеры прописывают в новых квартирах своих внуков, оставаясь в родных опостылевших коммуналках. Но это не смущает власти, которые из года в год с помпой поздравляют очередных ветеранов с новосельем. Конечно, видимость заботы о почти вымершем поколении легче осуществления политики в отношении многочисленных молодых семей. Пока чиновники при поддержке казенной науки выдумывают разные социальные стандарты, в Европе существует стандарт, в соответствии с которым суммарная средняя годовая заработная плата среднего рабочего и служащего равна стоимости среднего, по меркам данной страны, жилья.

Внедрение в ряде регионов заявительной системы получения социальной помощи показала, что из общего числа зарегистрированных нуждающихся пенсионеры составляют 5–7%. Большинство (50–60%) – дети из многодетных семей, неполных семей, семей родителей-инвалидов, семей вынужденно безработных. Остальные – их родители, в основном в молодом, отчасти в среднем возрасте.

Одним из порождений социализма была одновременно и чрезвычайно сложная по конструкции, и крайне примитивная по целям система социальной защиты. Эта проблема создана и оставлена нам в наследство государством рабочих и крестьян. Не желая тратиться на воспроизводство рабочей силы и на человеческие условия труда, оно снижало пенсионный возраст и давало обязательства на будущее, перекладывая груз ответственности за их исполнение на последующие поколения. Законодатели 90-х годов продолжали усиливать разрушительную мощь этой мины замедленного действия. Теперь в России существует система льгот, привилегий, компенсаций, пособий, ориентированных на социально-демографические группы и слои населения вне зависимости от их доходов. Если вообразить трехмерное пространство, в котором одна ось представлена действующими законами, другая – льготами, а третья – льготными категориями, то в этом объеме возникнут 5080 пересечений.

Формально льготы и привилегии имели многие. Их появление связано не только с тем, что те, кто в данный момент пробился к кормилу власти, старались снять сливки и оставить издержки своим преемникам. Проблема эта гораздо сложнее и глубже. Коммунисты стремились изменить структуру общества. Первичной ячейкой общества де-факто стала не семья, а трудовой коллектив, потому что именно по производственному принципу строилась КПСС. В стране не было семейного законодательства, семья вообще не признавалась как субъект права. Трудовой коллектив, его профсоюзная, партийная и комсомольская организации стали основными источниками благополучия и опоры чуть ли не во всех жизненных ситуациях. Через них человек получал средства к существованию, реализовывал конституционные права на отдых и лечение, решал свои семейные дела от свадьбы до развода, получал направление на учебу, отправлялся в последний путь. Человека привязывали к трудовому коллективу паутиной льгот и привилегий, ведомственными распределителями, жильем, больницей, поликлиникой, домом отдыха, детским садом, пионерским лагерем и т. д.

Все это было, но, во-первых, не для всех. Это нужно было заслужить трудовым рвением и идеологической преданностью, которую легче было контролировать, разбив людей на мелкие обозримые группы. Во-вторых, весь этот веер льгот и привилегий существенно различался в зависимости от отдаленности или приближенности к "олимпам" районного, областного, республиканского, союзного значения, а также в зависимости от принадлежности к ведомствам, профсоюзам, советам, исполкомам, партийным органам.

Те, кто в самом деле утратил здоровье на шахтах и у доменных печей, на нефтехимическом производстве и на строительстве каналов, льгот имеют меньше и из жизни уходят раньше. Ожидаемая средняя продолжительность жизни российских мужчин – менее 58 лет! Остаются те, кто меньше надрывался на строительстве "светлого будущего". Самые требовательные из их числа – бывшая партийная, военная, государственная, советская, хозяйственная, профсоюзная номенклатура, их родственники и дети. За годы советской власти распределительная система обеспечила их недвижимостью, недоступной экономически активным современникам даже со средними доходами. Теперь они требуют, чтобы им сохранили соответствующие доходы. Конечно же они, как и все граждане России, имеют право на жизнь, не унижающую человеческое достоинство, но на равных основаниях с другими.

Сегодня в России молодая семья из трех-четырех человек, ютящаяся в комнатушке семейного общежития коммунальной квартиры, оплачивает жилищные субсидии престарелым вдовам, одиноко проживающим в двух-трехкомнатных квартирах; семья без телефона – льготы по оплате телефона семье, в которой есть хотя бы один пенсионер; человек, для которого машина – непозволительная роскошь, оплачивает пособие по бедности владельцу автомобиля, землевладельцу помогает выживать безземельный. Какой-то театр абсурда!

Если все поставить на свои места, выясняются удивительные вещи. В Москве, например, регистрация претендентов на государственную помощь по особой технологии, с учетом всего, что способна приносить своим владельцам недвижимость и транспортные средства, с учетом местной конъюнктуры и особенностей семьи, показала, что 40% обратившихся могли бы сами обеспечить себе ежемесячный душевой доход выше прожиточного минимума, а еще 15% имели возможность повысить свои доходы не так радикально, но в достаточной мере, чтобы существенно снизить давление на бюджет социальной защиты.

Москва, с точки зрения доходности недвижимости и транспортных средств, занимает особое место в России. В Республике Коми, где суровые климатические условия и кризис угольной и деревообрабатывающей промышленности обесценил недвижимость, ежегодный доход от рационального использования своей собственности в 1998 г. обеспечил бы бедствующим семьям 23 млн. рублей в год. Для сравнения – сама республика с помощью федерального бюджета смогла выделить на помощь нуждающимся в том же году только 10 млн. руб.

Характерный пример: когда в 1994 г. в московском муниципальном округе "Хорошевский" проходила апробация методики РМД, в числе зарегистрировавшихся граждан привлекала к себе внимание пожилая женщина в галошах и в старом крест на крест завязанном шерстяном платке. Она впроголодь жила со своими внучками в трехкомнатной квартире, оценивавшейся в то время примерно в 240 тысяч долларов США. Мать девочек бесследно сгинула. Девочки были плохо одеты, чувствовали себя отверженными в среде сверстниц, плохо учились, и, вероятно, им была уготована судьба матери-алкоголички. Если бы эта семья продала свою квартиру, купила бы за 80 тыс. долл. трехкомнатную квартиру в менее престижном доме и районе, то на оставшиеся 160 тыс. долл. дети могли бы прилично одеваться, питаться и получать образование в лучшем платном колледже. Перед ними открылись бы совершенно иные перспективы.

Для этого следовало создать самоокупаемое муниципальное предприятие, которое взяло бы на себя представительство интересов бедняков на диком российском рынке недвижимости. Для реализации этого плана существовала технология и пакет юридических документов. Но ему не суждено было сбыться, столкнувшись с твердым чиновничьим "нет". Вместо этого через год после начала апробации методики РМД в центрах социальной защиты появились объявления частных предпринимателей с предложениями позаботиться о квартирах бедняков. А по прошествии еще какого-то времени такая услуга частных компаний стала рекламироваться по радио. Очевидно, чиновникам не понравилась не сама идея, а то, что это слишком лакомый кусок, чтобы предоставлять бедным государственные гарантии юридической полноценности сделок. Когда еще одна попытка осуществить этот план в Москве была через год предпринята в муниципальном округе "Матвеевское", последний, по совокупности "провинностей" субпрефекта, был упразднен и слит с округом "Очаково" под руководством более благоразумных чиновников.

Несоответствие текущих доходов и накоплений в виде недвижимости осталось от распределительной системы, но оно нашло свое продолжение и в современной жизни. Неизмеримо большие масштабы теневой занятости и чиновничьей коррупции ведут к тому, что возник слой людей, которые приобретают недвижимость, но не становятся участниками страховых фондов, не платят налогов. При изменении экономической конъюнктуры они оказываются без средств к существованию, имея жилье и дачи, недоступные тем, кто оплачивает их благополучие. Неудивительно, что новые русские, старые большевики и нечистые на руку чиновники проявляют трогательное единодушие в противодействии внедрению единой системы оценки нуждаемости с учетом того дохода, который люди могли бы иметь от своей собственности.

Далее

 Главная / Гражданские дискуссии / "Бедность сегодня" / "Яблоко" про бедных"






При использовании материалов с сайта Пермского регионального правозащитного центра ссылка на prpc.ru обязательна.