НОВЫЙ САЙТ ПРПЦ НА NEW.PRPC.RU





Главная / Наша газета / 2006 г. / №3(102)

НАША ГАЗЕТА "ЛИЧНОЕ ДЕЛО". 2006 г.

О газете
Архив

№3 (102)
Март

логотип газеты "Личное дело"

Вечерние беседы

Беседа пятая - Смотрим Чехова…

Итак, мы продолжаем смотреть "пермскую" пьесу Чехова "Три сестры", разгадываем её замыслы и смыслы. Сёстры Прозоровы, москвички, живут в нашем городе, но, конечно, тоскуют по родине. В первом акте - праздник, именины Ирины, Маша совсем уже собралась уходить, но пришёл Вершинин, которого в Москве звали "влюблённым майором", и Маша сказала: "Знаете что? Я остаюсь завтракать". Брат Андрюша, такой милый, в финале целуется с милой девушкой Наташей. Как в кинофильме "Сердца четырёх" все влюблены друг в друга.

Автор "Трех сестер" в расцвете лет
Автор "Трех сестер" в расцвете лет
Второе действие - это сорванный праздник. На улице - гармошка, колокола, голоса - масленица! Наташа идёт - хозяйка! - со свечой - "Смотрю - огня нет ли…". Огонь случится в третьем акте.

Ряженых не будет - так решила Наташа; шум помешает Бобику. Казалось бы, естественная её забота о своём ребёнке кажется отвратительной.

В пьесе погибает человек, и рождается человек - вот этот самый Бобик, Борисик. Другой человек с таким же именем через полвека напишет "Рождественскую ночь". Судьбе было угодно, чтобы Борис Пастернак оказался в том самом посёлке Всеволодо-Вильва, куда приезжал Чехов с Саввой Морозовым. Осталась фотография - Пастернак смотрит вдаль с горы, которая называется Дресва. Она появится в романе "Доктор Живаго", в главе "Рябина в сахаре". Вид с этой горы и в "Рождественской звезде", стихотворении из тетради Юрия Живаго:

    Доху отряхнув от постельной трухи
    И зёрнышек проса,
    Смотрели с утёса,
    Спросонья в полночную даль пастухи.

Какая же это Палестина, когда мороз, доха? Это наша родная Перемь.

    Вдали было поле в снегу и погост,
    Ограды, надгробья,
    Оглобля в сугробе
    И небо над кладбищем,
    Полное звёзд.

"Пойдёмте со всеми, поклонимся чуду", - сказали пастухи. Чудо - это рождение ребёнка, это всегда надежда человечества.

Праздника не будет. А Маша и Вершинин не могут наговориться. Они ещё не знают, что праздника не будет.

Вершинин: "Кроме вас одной, у меня нет никого, никого…"

Маша: "Какой шум в трубе".

Вершинин не может остановиться: "Вы великолепная, чудная женщина. Великолепная, чудная! Здесь темно, но я вижу блеск ваших глаз".

А дальше совершенно по-чеховски, тонко, - Маша пересаживается: "Здесь светлее". Это эротика самой высокой пробы.

Вершинин: "Люблю, люблю, люблю…"

Ирина и Тузенбах тоже не знают, что праздника не будет. Барон говорит про свою тройную фамилию - Тузенбах-Кроне-Альтшауэр, как бы примеряя её к фамилии Прозоровой: "Провожать вас домой... десять-двенадцать лет, пока вы не прогоните…"

Ирина говорит: "Доктор стучит… Милый, постучите…" Мимоходом сказано: "милый", и этого достаточно для влюблённого Тузенбаха.

Доктор Тузенбах приходит: "Ирина Сергеевна!.. Я без вас не могу". Будто бы просто так, для смеха.

Пока ещё всем хорошо в доме Прозоровых, вот-вот приедут ряженые. Вершинин с Тузенбахом ведут обычные наши российские разговоры на кухне. Вершинин, который любит Машу и которого Маша любит, считает, что "счастья нет, не должно быть и не будет для нас… Мы должны только работать и работать, а счастье - это удел наших далёких потомков". Как тут не вспомнить слова Белинского: "Завидуем внукам и правнукам нашим, которые станут жить в 1940 году…" Как он угадал этот год - между красным колесом репрессий и страшной войной. А Тузенбах, к которому Ирина совершенно холодна, счастлив сей-час, сейчастлив. Сама жизнь - эта счастье, работа - это счастье.

Маша спрашивает: "В чём смысл жизни?"

- Смысл… Вот снег идёт. Какой смысл?

Машу это не устраивает: "Человек должен быть верующим или должен искать веры, иначе жизнь его пуста, пуста…"

И Солёный объясняется Ирине в любви: "Роскошные, чудные, изумительные глаза, каких я не видел ни у одной женщины…" Точно такие же слова шептал Вершинин Маше. И вдруг Ирина слышит приговор барону: "…Счастливого соперника у меня не должно быть… соперника я убью".

Зло активно. Остальным - всё равно. Это ключевые слова - "всё равно". Это говорят и Вершинин, и Маша, и Ирина, и Солёный, и Тузенбах, и, конечно, Чебутыкин.

А подвыпивший Тузенбах полон дружеских чувств к Солёному. И тот тронут: "Когда я вдвоём с кем-нибудь, то ничего, я как все, но в обществе я уныл, застенчив…"

Потом Вершинин уходит - у него дома опять нелады. И Маша срывает зло на Анфисе: "Надоела ты мне, старая!", на Чебутыкина кричит: "Вам шестьдесят лет, а вы, как мальчишка. Всегда городите черт знает что". А ведь сама говорила: "Я страдаю, когда вижу, что человек недостаточно тонок…"

Всё! Праздника не будет. Вершинин вернулся, но Маша уже ушла. Наташа, отменившая праздник, укатила с любовником.

Ирина: "В Москву! В Москву! В Москву!"

Как всё ужасно! Как отвратителен Солёный! Как чудовищна Наташа!

Но ведь они есть, их никуда не денешь - это жизнь. Они рядом с нами, такими белыми и пушистыми. Они сидят вместе с нами за одним столом. Надо, надо сидеть за одним столом блокам, странам, кланам, семьям вроде Монтекки и Капулетти, врагам, надо говорить, надо смотреть в глаза друг другу (враги - но "друг другу", о, великий и могучий…). За столом в доме Прозоровых всем есть место - в этом отсталом, грубом, скучном и унылом городе. "Надо жить! Музыка играет так весело…" Да, надо жить, вживаться, выживать, и обживать медлительные вёрсты, но перед тем, как рухнуть на кровать - в разрывах туч увидеть в небе звёзды... Занавес. Что же будет дальше?

Семён Ваксман
Размещено 13.03.2006

 

Вернуться назад На главную страницу сайта Поиск Добавить в избранное


[an error occurred while processing this directive]
 

 Главная / Наша газета / 2006 г. / №3(102)