НОВЫЙ САЙТ ПРПЦ НА NEW.PRPC.RU





Главная / Наша газета / 2006 г. / №10(109)

НАША ГАЗЕТА "ЛИЧНОЕ ДЕЛО". 2006 г.
О газете
Архив

№10(109)
Ноябрь

логотип газеты "Личное дело"

Семён Ваксман
Семён Ваксман
shu-perm@yandex.ru
Вечерние беседы

Беседа двенадцатая - Тот уголок земли…

"В деревню, к тетке, в глушь, в Саратов!" - для Александра Сергеевича Грибоедова "глушь" - это Саратов. Для Александра Сергеевича Пушкина глушь - это именно Пермь, "пермские дремучие леса"; граница России обозначена так: "от Перми до Тавриды, от финских хладных скал до пламенной Колхиды, от потрясенного Кремля до стен недвижного Китая".

"На свете счастья нет, но есть покой и воля…"

"Покой и воля" для Пушкина - какое-то подобие счастья. Покой - это глушь, Михайловское, Болдино. Воля - это свобода. Ваня Пущин, первый друг, столкнулся с великим князем Михаилом Павловичем, и тот сделал замечание - не по форме-де повязан темляк на сабле. И Пущин тотчас подал в отставку! За полгода до того и сам Пушкин писал: "Я устал быть в зависимости от хорошего или плохого пищеварения того или другого начальника… Единственное, чего я жажду, это - независимости (слово не важно, да сама вещь хороша); с помощью мужества и упорства в конце концов добьюсь ее".

Пушкин и Натали - памятник на Арбате в Москве
Пушкин и Натали - памятник на Арбате в Москве
Дело кончилось унижением и ссылкой в Михайловское - полиция распечатала письмо, где Пушкин писал о своем увлечении "атеистическими учениями".

Здесь у него была "чистая свобода", по слову Вяземского. Здесь был его Дом. Лицей был Отечеством, но не был его Домом, как не был ему родным родительский дом, как не были домами Демутов трактир в Петербурге, гостиница "Англия" в Москве на Тверской, где он обычно останавливался. В Петербурге ему было хорошо у милого Дельвига, пока он был жив, а в Москве "ребяты теплые, упрямые", пожалуй, хорошо было только в одном доме - "Любит меня один Нащокин"… "Есть ли у тебя угол для меня? То-то бы наболтались. А здесь не с кем".

В Михайловском он у себя дома - он "Сверчок" в доме, где есть зеленая лампа. Его стихи - "У лукоморья дуб зеленый…" - в няниной дубовой копилке (отделка из вишневой древесины) с ее же, няниной, наклейкой - "Для чорного дня зделан сей ящик…".

В этом маленьком мире была река Сороть, как и Нева, текущая на запад; если встать к ней лицом, то по правую руку - Михайловское, по левую - Тригорское, дом Осиповых-Вульфов.

Озеро Маленец, за ним мельница на речке Луговке. Недалеко - Опочка, Остров, Святогорский монастырь, недосягаемо далеко - Петербург, Москва…

Сентябрь 1826 года. Пушкин идет по дороге в Тригорское, в широкополой шляпе, крылатке, загребая палые листья - легкие, сентябрьские, и осенний свет бледный, рассеянный, и сад, усадьба, дуб уединенный, и все барышни, и Зизи тоже, выбегают на крыльцо - шум, смех.

Наверное, так неодиноко было подполковнику Вершинину в доме трех сестер. Кстати, в Москве Прозоровы и Вершинин жили на Немецкой улице, где родился Пушкин.

Любви приманчивый фиал,
Ты, от кого я пьян бывал!

Так получилось, что в Пермь, к давнему моему знакомому Борису Ляпустину от его псковского деда из Тригорского попала фарфоровая чаша итальянской работы. Об этом свидетельствовал Семен Степанович Гейченко - хранитель пушкинского Лукоморья. Так вот, эта чаша - подарок Прасковьи Петровны Зубовой - родной внучки Зизи, Евпраксии Вревской, урожденной Вульф. Значит, от Пушкина меня отделяет всего пять рукопожатий!

Итак, Пушкин в Тригорском, бродит по парку, загребая палые листья. А в это время в Михайловское прискакал фельдъегерь с указанием доставить ссыльного в Москву, к царю, который в эти дни короновался в первопрестольной.

После четырехдневной гонки Пушкина в 4 часа пополудни, усталого, небритого, привезли в Кремль, в Чудов дворец. Он сказал Николаю, что 14 декабря стал бы в ряды мятежников. Знал, что после этих слов мог быть отправлен в Сибирь, но не сказать не мог. Царь сесть не предложил, говорил ему - "ты". Пушкин промерз в дороге, держался поближе к камину, стоял, привалившись к столу, будто беседовал с мосье Онегиным:

Вот перешед чрез мост Кокушкин,
Опершись… о гранит,
Сам Александр Сергеич Пушкин
С мосье Онегиным стоит…

Лицейский товарищ Олосенька Илличевский заметил его привычку греться у огня:

У печки, погружен в молчанье,
Поднявши фрак, он спину грел…
Именно таков известный московский памятник…

В последние свои годы Александр Сергеевич несколько раз приезжал в Михайловское. Его мама пишет Ольге, дочери: "Ты подумаешь, быть может, что он отправился по делу, - совсем нет; а единственно ради удовольствия путешествовать, да еще в дурную погоду!".

Не Москва ему нужна в эту пору, и не Петербург - тянет его затеряться в листопаде, "в глуши забытого селенья":

"Не люблю я твоей Москвы…" "Однако скучна Москва, пуста Москва, бедна Москва…" "Калуга немного гаже Москвы, которая гораздо гаже Петербурга…" "Останавливаюсь в пакостной Москве, которую ненавижу…".

Пушкин собирался выйти в отставку и уехать в Михайловское с семьей - потому что там пишется, а еще и потому, что там дешевле жить. Правда, император пригрозил, что закроет ему доступ в архивы… Нянюшки уже нет. Об отце-матери у Пушкина стихов не найти, зато о няне…

…смиренное кладбище,
Где нынче крест и тень ветвей
Над бедной нянею моей…

Не "ветви", а "тень ветвей". Это значит, он склонил голову над могилой няни...

Еда обычная, деревенская, как при няне. Пушкин любит варенец, печеный картофель, яйца всмятку. В Тригорском живет Прасковья Александровна, маленькие девочки - Мария и Александра, уже подросли. Мария: "Сидит как-то в гостиной, шутит, смеется; на столе свечи горят; он прыг с дивана, да через стол, и свечи-то опрокинул…" Не пишется! Влюбиться бы!

Александра уже замужем. Пушкин пишет ей: "Приезжайте, ради бога; хоть к 23-му. У меня для вас три короба признаний, объяснений и всякой всячины. Можно будет, на досуге, и влюбиться…" Что же это за день такой - 23 сентября? Через два дня ровно пять лет, как в Болдине закончен "Евгений Онегин". Вот ведь в чем дело: надо влюбиться, чтобы работа пошла! Пушкин пишет Натали именно 25 сентября, в памятный день: "Вообрази, что до сих пор не написал я ни строчки, а все потому, что неспокоен. В Михайловском нашел я все по-старому, кроме того, что нет уж в нем няни моей и что около знакомых старых сосен поднялась, во время моего отсутствия, молодая сосновая семья, на которую досадно мне смотреть, как иногда досадно мне видеть молодых кавалергардов на балах, на которых уже не пляшу…".

Это запись будущего шедевра. "Иногда досадно" - только этой досады на уже появившегося кавалергарда не будет в стихотворении. "Это очень красивый и добрый малый, он в большой моде…". Это про Дантеса. Вот и все. Пушкин спокоен, пишет Нащокину: "Мое семейство умножается, растет, шумит около меня. Теперь, кажется, и на жизнь нечего роптать, и ("смерти" - зачеркнуто) старости нечего бояться. Холостяку в свете скучно: ему досадно видеть новые, молодые поколения; один отец семейства смотрит без зависти на молодость, его окружающую".

"Такой бесплодной осени отроду мне не выдавалось…" - только одно стихотворение и легло в тетрадь.

"Вновь я посетил" - стихи осени 1835 года всегда напоминали мне записи из полевой книжки геолога-съемщика, обязательно карандашом, чтобы дождь не размыл чернила, и ничего в них не убавить, ни прибавить.

Со вздоха начинается:

…Вновь я посетил
Тот уголок земли, где я провел
Изгнанником два года незаметных...
На границе
Владений дедовских, на месте том.
Где в гору подымается дорога,
Изрытая дождями, три сосны
Стоят - одна поодаль, две другие
Друг к дружке близко, здесь, когда их мимо
Я проезжал верхом при свете лунном,
Знакомым шумом шорох их вершин
Меня приветствовал. По той дороге
Теперь поехал я и пред собою
Увидел их опять. Они все те же,
Все тот же их знакомый уху шорох -
Но около корней их устарелых
(Где некогда все было пусто, голо)
Теперь младая роща разрослась,
Зеленая семья, кусты теснятся
Под сенью их как дети. А вдали
Стоит один угрюмый их товарищ,
Как старый холостяк, и вкруг него
По-прежнему все пусто.
Здравствуй, племя
Младое, незнакомое! не я
Увижу твой могучий поздний возраст,
Когда перерастешь моих знакомцев
И старую главу их заслонишь
От глаз прохожего. Но пусть мой внук
Услышит ваш приветный шум, когда
С приятельской беседы возвращаясь,
Веселых и приятных мыслей полон,
Пройдет он мимо вас во мраке ночи
И обо мне вспомянет.

Осень. Пушкину тридцать шесть лет. Через год его не станет. Он думает о внуке, который будет жить в XX веке…

"Шорох", "шорох" - повторяется слово. Прочтите-ка его наоборот…

Три сосны, Тригорское, три сестры…

Размещено 23.11.2006

 

Вернуться назад На главную страницу сайта Поиск Добавить в избранное


[an error occurred while processing this directive]

 Главная / Наша газета / 2006 г. / №10(109)