НОВЫЙ САЙТ ПРПЦ НА NEW.PRPC.RU





Главная / Наша газета / 2001 г. / №10(45)

НАША ГАЗЕТА "ЗА ЧЕЛОВЕКА". 2001 г.

О газете
Архив

№10(45)

логотип газеты "За человека"

У порога

В 1958 году от Иркутского областного общества "Знание" я, студент 2 курса университета, поехал в Нижнеудинский район почитать лекции. Господи, то были не лекции, а юношеские междометия. Но мне повезло. В селе Порог меня застало жуткое наводнение, мы были отрезаны oт "материка" почти десять суток. Там я пережил то, что скоро легло на бумагу.
Но в этой старой рукописи видно влияние прежде всего Ремарка ("Я упал головой вперед"...) и, возможно, Шолохова (картины природы). Поэтому рассказ остался в столе, никогда, ни одной редакции я не давал рассказ даже на прочтение.
Но по прошествию сорока лет в качество пробы пера рассказ "У Порога", может быть, имеет право на опубликование. Я печатаю его в тихое назидание молодым авторам: не торопитесь выносить на суд читателя то, что не отлежалось (не в столах отлежалось, а в сердце).
Впрочем, у прозы свои законы. Бывают ранние вещи зрелее поздних.

Борис Черных
Ноябрь 2001 г.

Серая хмарь дождливой июльской полночи. Пopoг спит, дремлет. Изредка провоет собака. Качаются печальницы-сосны, они уже НЕ отряхивают с себя щедрых капель дождя и покорно подставляют ветру разлапистые хрупкие ветви. Полегли овсы в полях - им бы сейчас сухого солнца...

А за селом, продираясь сквозь камни, шумит Умара, и старики, те, что из старожилов, чутко ловят быстрые вздохи волн - боятся наводнения.

Глобин тоже не спит, он в третий раз поднимается за ночь - ходит смотреть воду. За три часа вода поднялась на полметра. Если так будет продолжаться и дальше, то к двенадцати дня придется перетаскивать домашний скарб...

Наконец, в углы комнаты начинает заползать ненастный рассвет. Глобин будит сына. Тот мычит, потные щеки не разомкнуть - крепок молодой сон, но Глобин привычным движением, большим и указательным пальцами, зажимает широкий нос сына. Тому не хватает воздуха, он вскакивает на ноги, укоризненно глядит на отца, на стены, на синее окно.
- Ты что, батя? - говорит этот взгляд.
- Придется, однако, перебираться, вода как в двадцать третьем прет...
- Проверим, - говорит сын, берет ватную шапку, накидывает на плечи кусок брезента, выскакивает прямо в трусах под сильные струи дождя. Через минуту он довольный и ясный стоит у кровати, растирает гусиную кожу полотенцем и отдувается. Теперь очередь отца спрашивать, и он спрашивает:
- Ты чего это, а?
- Да вот, дождь, - звонко отвечает сын.
- Так что из того?
- Чистый, дождь-то, - как-то по-детски говорит Глобину его взрослый, сын.
- Дурак ты. Как тебя, дурака-то, на фронт отправлять, молитву сотворишь, не поможет.
- Дурак, - спокойно и улыбчиво соглашается сын. Отец не в духе на весь день, но ЭТО не мешает им обоим спустя час сидеть рядом в колхозном клубе на холодной деревянной скамье и слушать хриплый голос репродуктора.
- Все оставляют, - вздыхает Глобин-старший.
- И я вот завтра оставлю... - печально и ломко вторит ему Глобин-младший.

Вздох у него такой искренний, что отец не выдерживает напора обуревающих его мыслей:
- От Петьки-подлеца уже месяц ни слуху, ни духу...

Эти слова слышат соседи, и начинают традиционный утренник:
- И у меня Василий, на что аккуратный парень... (был, - просится сказать, но сосед спохватывается)... как в рот воды набрал.
- А Венька все с мамочкой нежился, и тоже, поди ты. Да и отец-то его не чище...
- Не до того им, деда Архип, - смело вставляет Андрей, пунцово краснеет от своей смелости, но полумрак клуба скрывает, скрадывает его юношескую краску. Он знает, что они примутся его отчитывать, отец даже скажет недоброе "Прокляну коли в молчанку играть станешь, и друзей твоих прокляну, если недоброе отцу не сообщат". Действительно, они напустились на него. Он хотел еще подлить масла в огонь: "Добро дождь, так вы языки чешите, то бы косой махать. А они там и в дождь, и всяко-яко", но ему вдруг жалко стало и отца, и этих покорных настроению стариков, и брата жалко, который "ни слуху, ни духу", и он промолчал.

На улице совсем день, когда старики медленной толпой, и каждый на раскорячку по-стариковски, покидают клуб, кто-то роняет заветное, давно и всем известное, каждодневное:
- Только зажили...
- Ты, Николай Силыч, вечерком забеги ко мне. И ты, Костя, - обращается Глобин к тщедушному старику, у которого посередке впалой груди тепло и неправдоподобно поблескивает Георгиевский крест. - И ты, Ваня. Обкручу и прокачу младшего, - бодрится Глобин.

И тут же оправдывается: "Одному-тo нельзя мне, с тоски помру я, ребята"...
Ребята качают седыми головами, их лица в застойных морщинах выражают участие к осиротевшему другу: у других старухи, внуки, дочки, а Глобин один-одинешенек.

Впереди у Андрея целый день, Андрею надо б пойти к Светке, но он боится, как Светкина мать еще с крыльца закричит:
- А, зятек мой идет, - и в глубину дома, - Светка, иди женишка встречай...

Потому Андрей садится на низкий, с войлочным сидением табурет и начинает починять отцу сапоги.

Он ловко обрезает, закругляет резиновый каблук и четкими ударами загоняет в него легкие березовые гвоздики. А сам все думает. О завтрашнем дне он не думает - все понятно и ясно у него на завтра. Но вечер, его незнакомые волнующие подробности. И зачем это ему только девятнадцать лет, а не двадцать пять. Зачем Светке семнадцать, а не двадцать?...
- Молодые мы, неопытные, - чужими словами думает он.

Но не его вина, что он не умеет думать другое, главное: "А зачем эта война? Откуда она?"

В полдень дверь сильно ударили о стенку кладовой - в хату влетела Нина Власьевна, новый колхозный председатель. Засмеялась, глядя на Андрея: "К свадьбе, что-ль, сапоги-то?"
И посерьезнела:
- Иван Дмитриевич, скотный двор течет, коровенки сбились в кучу в угол, а все одно и там течет. Жалко на них cмотреть...

Глобин ждет, что еще председательша скажет, та действительно говорит еще:
- А ты знаешь, Ваня, вчера под ночь тучи от Ерофеева холма к востоку отогнало, и оттуда солнышко, такое чистое, а тут как вдарит над головой ливень. Я так и обмерла. Слепой, дождь-то... К чему бы это, а?... Да ты не молчи, Дмитрич! - кричит Нина Власьевна.

Ах ты Нина Власьевна, новый колхозный председатель!... Глобин бурчит, процеживая слова сквозь густую щетку усов: "Верно, баба, дожди-то - слепые, и люди почти слепнут тоже..." И нервно прыгает у него правая бровь, подрагивают серые волосы на небритых щеках.

Снова хлопает дверь. Андрей вспоминает, как месяц назад отец предлагал починить крышу скотника, но Власьевна проявила упрямую волю и приказала чинить потолки да крыши стареющих домов.
- Тоже надо... А верно батя сказал, - думает Андрей, - люди слепнут.

У Андрея впервые cжимается сердце: "Что же с селом-то будет, без мужиков?" Но эту мысль отбрасывает другая, тоже тревожная: "Где же Светка, уже время сбираться?" Он бросил в угол сапоги, вышел на улицу. Падал частый, неприятный дождик. От такой погодки не станешь веселым, - думает Андрей.
"Какой я непостоянный, - вспоминает он себя за день, - то веселый, то места не найду, дурной какой-то"...

К вечеру он сидит принаряженный, ловит Светланкины взгляды, но невеста ни жива, ни мертва, коса слетела с заколки - она и того не видит.

Старики выпили, ожили, хвастаются сыновьями. Сочиняют, письма, которые якобы получают от них.

"Ишь, как нехорошо водка действует на людей", - смотрит на стариков Андрей, но видит отца... Тот сидит спокойный, и каждая морщинка играет на его лице.
- Вот остановят его они, - кивает он в сторону Андрея (у Андрея щемит сердце от радости, так понравились слова отца), - а потом погонят. А там, глядишь, и загуляем. А скотник я тебе, Власьевна, - неожиданно кончает он, и в глазах Власьевны вспыхивают огоньки:
- Во-во, - Дмитрич, - а то они, коровенки-то сбились в кучу, и дождик бежит у них по спинам, бежит-бежит, и жалостливо они глядят, жалостливо... Власьевна, ухватившись за спинку кровати, уронила голову на руки и запричитала.

Нет ничего горше слышать, как рыдают женщины, видеть, как заламывают они в горе руки, как сотрясаются их красивые теплые плечи от судорожных всхлипываний, и у Андрея защекотало в горле.

Дед Костя недужно крикнул: "Горько!" Власьевна подняла голову, улыбнулась: "Ой, дура я. А и верно, дорогие мои. Горько, горше некуда".
Светка крепко поцеловала Андрея в губы. Андрей почувствовал соль на губах…

Гости разошлись быстро. Только дед Костя еще пошумел.

Наклонившись к Андрею. Дед Костя принялся нашептывать и прокуренным пальцем стучать по коленке Андрея.
- Да уймись, ты, старый, - вставила слово Светкина мать, - только ты сейчас ему и нужен со своей болтовней.

Взяв старичка за шиворот, она легко подняла его и подтолкнула к двери, сказала:
- Светочка, доню моя, забегай, проведывай мамку да братца, - и вышла следом за дедом Костей.

Оставались часы до того момента, как уйдет Андрей по грязной проселочной дороге в неведомое. Он придет в дом, от которого пахнет нежилым и казенным. Там нет русской печи и нет кровати с душистым сенным матрацем. Там под окном чахлый тополь. А здесь Умара грохочет на перекатах и стекла в окнах вызванивает рокот сильной воды…

А там в два навеса нары, и строгий капитал взглядом выворачивает наизнанку душу: как ты - не трус?…
- Ты почему не комсомолец? - вспоминает Андрей вопрос капитана.
- А что, на фронт не пустишь? - на ты же просил Андрей.
- Пущу. А все-таки?
- А собрания не любил, потому и не комсомолец…
- Вот тебе, на тебе, - протянул капитан.

"Да, вот тебе, на тебе", - вспоминая, передразнил Андрей капитана…

Когда Светка уснула коротким крепким сном, Андрею хотелось встать и пойти к отцу, но они не очень привыкли искать участия друг у друга, и Андрей мямлит белиберду.

Отец хмурится, угадывает отцовским чувством мысли сына и молчит. Как всегда молчит.

Потом кряхтя и стоная от хмельной боли в голове, отец выходит на улицу - послушать утро. Близко ревет вода, попирая камни-валуны. До села волной накатывается ее густой сытый шум.

Андрей стоит рядом с отцом, слышит, как шумят пороги, видят нечеткую синеву предутренних звезд. И видит Светланкины растерянные глаза, слышит жар его упругого тела.

"Зачем все это? Светка зачем? Зачем непонятное жаркое Светкино тело?… Она разлюбит поди меня"…

Отец вздыхает: "Не время, брат думать. Да это, сына, и хорошо, девственником на фронт идти, не знавши-то бабы".

Андрей идет к Светке - она дышит тревожно-тревожно, и Андрею страшно нарушить ее покой.
"Какая ж она баба… - говорит но отцу. - Баба? Девочка она"…

При расставании ему хочется быть солидным, ему хочется сказать Светке взрослые слова: "Не крути тут без меня". Но Светка печалится - гримаса на Светланкином лице.

Андрей молча обнимает ее, крепко жмет руки стариков. Отец крестит его. Они присаживаются на ступенях, прислушиваются к порогам - все еще стонет и ухает остановившаяся, буйная вода…

По высокой скользкой дороге Андрей покидает село. Кое-где в окнах мелькают огни. Андрей проходит мимо стройного новенького дома - в нем живет одинокая мать Венки Гончарова. Прошлое, совсем близкое прошлое кровоточит - никогда в этом доме не раздастся голос Венки.

Андрей подходит к воротам гончарского дома, гладит рукой шершавые доски калитки и идет дальше.

Село другое. Пока он идет по нему - следом идут старики и Светка, и Светкина мать. Светка порывается догнать его, обнять, поцеловать, но оцепенение мешает ей сделать это.
"Да не к чему парня расстраивать", - скажут старики.

Андрей на фоне красного лоскута неба. Занялась заря. И деду Косте удивительные мысли приходят на ум: Кто-то легко и бодро сошел на высокую блестящую деревенскую дорогу, и огромный венец зари над его головой горит благословением ему.

Дед Костя не выдерживает, он шепчет горячо и убежденно:
- Вернется он, как пить дать, вернется. Никак он не может не вернуться…
- Старики и Светланка останавливаются, они ждут: вот сейчас он оглянется - все оглядываются с этого холма, когда надолго покидать дом.

Он оглядывается. В его взгляде нет уже беспокойного огонька, но нет и спокойствия - взгляд сосредоточен и беспощаден, он говорит: "Эти дома, это село, с подпирающей его водой, Светка, батя, деда Костя - все это было. Было все это…"

Он стоит спиной к заре, заря обнимает его красными крыльями. Он машет рукой, и Светланка и старики машут ему. Он и они вглядываются, далекие, друг в друга.

И все, и нет его больше. Только чуть слышно шелестят травы; блестя вчерашней влагой, отряхивают дождевую дрему сосны…

Андрей подходит к Порогу, садится у реки - былиной дышат мутные и мрачные ее воды. Утонуть в них легко - тем более если разок тебя ударить затылком или виском о камень.

Выплыть невозможно, выплывали очень редкие. Счастливцы…

Мысли у Андрея идут вразброс, он не может даже ухватить начало какой-нибудь мысли, хотя мозг его напряжен до предела. Мозг горит.
"Порог, Порог, Порог - шепчут губы Андрея, - Порог, Порог…Петька. Наконец-то."

Андрей счастливо улыбается. Да, память о брате - радость. На фронте брат, его большой умный брат, его оставляли на восточной границе, но он выпросился туда. И скоро замолчал. Но он жив, он такой добрый был, добрый не может умереть".

"И я, - думает обновлено Андрей, - я тоже не останусь на восточной. Там, где брат, там, где брат…"
…А если нет его - брата?…
снова в припляс пошли слова: "Нет брата, нет брата, нет брата… Да, но ведь я-то, есть я, я - вот он…"

Он стоял в холодном сыром здании районного военного комиссариата сухой, подтянутый и решительный, мысли его были собраны в кулак. Он сжимал мягкие юношеские кулаки, боясь выпустить этот редкий, радостный момент ясности и сосредоточения сил - если он ослабит боль в пальцах.

Я упал головой вперед и как раз в те минуты, когда их фронт, после долгого затишья, был прорван, смят и раздавлен.
"Наконец-то, - подумал я, когда легко оторвал тело от земли и бросил его вперед. - Наконец-то!"

Но это были, точнее, было мое последнее слово в бою.

Я тоже упал головой вперед, но был подхвачен руками солдат.

Жить было нужно, слишком многое, а для двадцати лет многое это все, в жизни еще не было сделано.

Врачи говорили, что я выживу, и я выжил. Выжил, потому что камни Порога стояли в моих глазах и не давали мне выплыть.

Я хотел затопить эти камни большой спокойной водой, по которой могли бы ходить барки с хлебом и утюги-пароходы, полные гомоном пассажиров.

Село Порог на Уде, Иркутская область, 1959 год.

 

Вернуться назад На главную страницу сайта Поиск Добавить в избранное


[an error occurred while processing this directive]
 

 Главная / Наша газета / 2001 г. / №10(45)