НОВЫЙ САЙТ ПРПЦ НА NEW.PRPC.RU





Главная / Наша газета / 2001 г. / №10(45)

НАША ГАЗЕТА "ЗА ЧЕЛОВЕКА". 2001 г.

О газете
Архив

№10(45)

логотип газеты "За человека"

Два капитана

Попытка расследования

От первого знакомства с этой историей душа репортера хоть и не запела, но зато события представлялись понятными. Ну, разве что не были события очевидными в деталях, так на то они и доступные уточнению мелочи.
Молодой человек должен был заплатить 50 рублей административного штрафа за будто бы совершенные им изнасилование и побои. Наказание назначено по административной статье "непристойное приставание к гражданам". Эта невероятная разница между преступлением и возмездием уже вызывала оторопь. Человек, на которого напали и избили, - бабушка 80 лет, живущая одиноко. "Экспертиза" подозреваемого не проводилась. Кроме того, он серьезно болен уже несколько лет, он инвалид второй группы. И ни особенности болезни, диагноза, ни "изученность личности", как говорят в исправительной системе, никак не помогали поверить в его виновность. Сейчас уголовное дело приостановлено именно в связи с болезнью подозреваемого. Такое событие само по себе уже готово к публикации, и необходимость хоть какой-то журналистской реплики кажется в таких случаях бесспорной. Ничто не обещало ничего тягостного никакому репортеру; ладно бы, если бы материал был с непростыми нравственными оценками и трудным юридическим осмыслением.
А тут казалось, что достаточно факта встречи, чтобы гарантированно не попасть в ловушку лицеприятия, куда попадаешься, думая, что кто первый обратился, тот скорее всего и прав.

Рассказ З.А., мамы подозреваемого и С., самого подозреваемого, я не смог сильно сократить, он цельный, будто законченное заявление. В нем много обращающей на себя внимания тоски от беззащитности частной жизни перед УПК и при этом нету таких нарушений самого УПК, которые можно объективно подтвердить. И он не заслоняет само преступление: ведь оно-то было, и кто-то был унижен, оскорблен, избит.

З.А. попросила меня приехать почти днем, к 11-ти. Ладно, дело-то хозяйское. Оказалось, вот почему: к этому времени ее сын сам проснется, скорее всего. Будить его трудно, спать он может иногда чуть не днями, а в больнице, где он лечился этим летом, мне говорили, что персонал не всегда мог сам разбудить его и вызывал маму!

Он неважно слышит, ходит покачиваясь - нарушены рефлексы. В комнатный косяк своей собственной квартиры входит, будто прицеливаясь - у него еще не восстановлено, не сфокусировано зрение. "По улицам он ходит от лавочки до лавочки, - говорит мама, - на дороге может сесть, со ступенек упасть". Какой-то особый случай вроде бы давно известной болезни. Заболевание серьезное и, как говорят лечащие врачи, еще плохо изученное. Для непосвященного взгляда современные неврологические способы лечения: бесконечные болезненные переливания и капельницы - при всей их современности выглядят в применяемых к парню объемах варварством. А главное - не помогли пока, и о перспективах выздоровления врачи рассуждают разве что с научным любопытством.

Что ему помогает? Ну, поддерживает общение в районном обществе инвалидов. А где-то к концу нашей беседы З.А., видно поняв, что на религиозную тему я иронизировать не стану, сказала, что из монастыря Чусовских городков им присылали воду и масло, видимо, елейное, и то ли сам собой наступил период ремиссии (временного исчезновения симптомов заболевания), то ли… Но после масла и елея наступило некоторое улучшение и юноша даже сам стал ходить в стационар. И сегодня З.А. то ли хочет, то ли даже планирует уйти с сыном жить в этот монастырь. Надо, может, сказать, что характер у нее сильный, и, скажем, пустая мечтательность может даже раздражает ее.

И ведь хотели они с сыном ехать этим летом не к бабушке в Печмень, а как раз в монастырь. Но бабушка скучала без родных и уговорила привезти хоть одного внука. У среднего занятия в кадетском корпусе, у младшей экзамены. Поехал старший. Незадолго до того она завещала ему, старшему внуку, дом и участок, о чем поведала соседям. Такой участок на 30 соток, на котором лесные ягоды растут сами по себе, но о нем позже.

Вот, что они мне рассказали об этой истории, которую З.А. называет - "вся эта белиберда".

С.: "Я лежал в огороде, вдруг - крик соседки: "Бабушка (их ближайшая соседка - С.Б.) упала, встать не может!". Но я не пошел. А в 9 вечера пришел участковый, говорит: "Ты к бабушке, соседке ходил?" - "Нет" - "Сиди дома, жди", - говорит, и не сказал, в чем дело. А около 12 часов ночи пришли: участковый, заместитель прокурора (он так назвался, документов я не видел) и еще трое, все в штатском. Обыскали меня, осмотрели, говорят: "Ты наркоман! Когда кололся? Заберем, будет у тебя ломка!".

З.А.: "Это у него следы от капельниц и внутривенных уколов. При нем были документы: членский билет общества инвалидов и удостоверение инвалида". (На тот момент у прокурора уже были, как я потом выяснил: протокол снятия устного допроса потерпевшей и уже постановление об отказе в возбуждении уголовного дела - старушка просила не привлекать виновного к ответственности, а время подписания постановления 10.30 вечера (то, что не 22.30, просто описка прокурора) - С.Б.).

С.: "Забрали документы. Заместитель прокурора разорался (я это понял, потому что не слышу, а тут услышал): "Ты зачем бабку трахнул?". Я переспросил, потому что подумал, что ослышался, а он: "Там поймешь!". Я взял у бабушки 10 рублей, и меня увезли. Это было в пятницу. Во втором часу ночи доставили в Барду, посадили, как это называется, в "обезьянник", потом был допрос, там зам. прокурора сказал: "Хочешь я тебе докажу вину и ты сядешь от 4 до 7 лет?". На втором допросе говорит: "Хочешь отведу к зекам в камеру, ты там у них будешь девочкой". Он дал какую-то бумагу и сказал: "На, подписывай". Я был в шоке, плохо соображал, а прочитать не мог. Ручку плохо держал, чего-то начеркал - подписался. Отвели в камеру, до понедельника. Мне было плохо, лекарства мои конфисковали, просил врача, но никто ничего.

З.А.: "Только один сотрудник пожалел его и отвел его к врачу".

С.: "В понедельник меня привели к судье. Судья говорит, равнодушно: "Ну, раз, говоришь, ничего не делал, отправим дело на доследование". Потом зам. прокурора мне сказал: "Не признаешься, не хочешь на 10 суток, пойдешь на 4-7 лет". Посадили меня в отделении на лавочке, часа на три, потом опять к судье, но уже другому, и он дал мне штраф 50 рублей.

Потом мне вернули вещи и 10 рублей. Сказали: "Ну вот, а ты боялся". Вот и все". - Как ты домой добрался, до деревни почти сорок километров? - "Пошел пешком, увидел - хлеб продают. Съел хлеб, и пошел дальше. Шел не знаю сколько, долго, а тут - ураган (его выпустили за два часа до памятного пермякам урагана в нынешнем мае - С.Б.). Стемнело, и я пошел в лес спать, чтобы машиной не задавило. Утром встал, замерз. Пошел дальше. Добрел, взял у бабушки денег, поехал в Барду, заплатил штраф, отдал квитанцию следователю… Потом приехала мамка, и мы уехали в Пермь".

З.А.: "Стас, ты расскажи, как тебя били".

С.: "А, да, потом вечером пришел… (Я не могу его назвать. Пришел этот некто в связи со случившимся - С.Б.) и он несколько раз ударил меня. Потом спина болела"… - "Так кого же потерпевшая видела?". - "Я позже узнал, что кто-то напал на нее сзади и накинул на голову пиджак". - "Может, пиджак у тебя похожий?". - З.А.: "У него вообще пиджаков нет, - пуговицы не может застегивать, свитера носит"…

Мама приехала к нему только через две недели, на Троицу - бабушка не позвонила ей в Пермь. "Ей люди посоветовали не сообщать, и она послушалась". Вообще-то, позвонить она имела возможность, хоть и сказала мне при встрече: "Телефона-то у меня нету!". Приехав в Пермь, С.А. позвонила по милицейскому телефону "Доверие". Почти сразу ее пригласили в ГУВД, выслушали и сказали почему-то: "Может, вас кто-то разыграл"! Заявление об избиении сына не подала, поскольку обращаться с таким заявлением нужно по месту происшествия, то есть опять же в Барду.

Младшим детям она ничего не сказала. Через два месяца, в начале августа с почтой пришла повестка "явиться 10 августа на допрос в качестве свидетеля в Бардымский РОВД к следователю Дусакову Ф.Р.", требовалась характеристика от участкового и ЖЭКа. На следующий день позвонил следователь с тем же требованием и словами о возможном аресте из-за неявки. И звонил - недели три: З.А. только по телефону говорила о болезни и не сразу отправила документы о болезни сына, и зря, по моему. Ведь иногда к телефону подходили дети: "Как-то Оля, младшая, ей 13 лет, приходит ко мне на работу, - рассказывает З.А., - и говорит: "Звонил дяденька и такое наговорил!". И после этого она стала уходить из дому, когда мы с сыном идем в больницу".

* Теперь короткое юридическое пояснение: не по всем преступлениям уголовное дело возбуждается автоматически. По изнасилованию по ч. 1 ст. 130 не возбуждается, если потерпевшая не просит об этом. А вот статья о побоях "средней тяжести" - "автоматическая": даже если нету заявления, дело должны возбудить. *

Обратилась в УСБ, сотрудник которого предложил: "Успокойтесь, никто не приедет, не арестует - я могу тысячу таких повесток выслать!". - "Вам в кабинете легко говорить, а я боюсь. И как это "тысячу"?!", - сказала З.А., но уговорила заняться делом. Звонить перестали 22 августа. В этот день средний сын ответил голосу из телефона: "Чего вы угрожаете, телефон ведь на прослушивании", и домой к З.А. приехал из Барды следователь с устным заданием начальника следственного отдела арестовать подозреваемого. Сын в этот день был в больнице.

После такого З.А. снова обратилась в милицию, на этот раз пермскую городскую, ее заявление было передано в УСБ. Сотрудник УСБ проверял обстоятельства этой встречи, судя по рассказу З.А., трагикомической, но обстоятельства трагикомичности "не нашли объективного подтверждения". В объяснительных, написанных в УСБ, следователь сказал: "Не арестовал, потому что пожалел". В больницу он не поехал.

Сотрудник УСБ отправил в Барду по факсу справки о состоянии здоровья подозреваемого, принесенные, наконец, З.А. "Но вскоре меня вызвал участковый, - говорит З.А., - Пришла, и вначале его помощник накричал, что я укрываю сына-преступника - из Барды пришло указание арестовать его! А потом пришел участковый и тоже стал кричать. Тут уж и я не выдержала и наорала на обоих". Участковые мне потом сказали, что, проведя работу по "розыскному заданию", "вообще-то удивились - ведь подозреваемый не скрывался".

После всех первых разговоров мне казалось, что само следствие не могло не сомневается в бессмысленности одной-единственной версии. И, значит, странноватые следственные методы объяснялись, вероятно, попыткой защитить честь мундира после жалоб З.А. в областную милицию и УСБ. К тому же по датам и числам так и выглядело: дело по избиениям "средней тяжести" возбуждено через месяц, даже больше, после преступления и после "отказа в возбуждении уголовного дела" об изнасиловании, а главное, через месяц почти после обращения З.А. в Управление безопасности.

В УСБ, впрочем, сделали благоприятные для следователя выводы. Инвалидность подозреваемого не учтенная следствием, стиль бесед с подозреваемым, давление? Но ведь ничего же не случилось в этом отдаленном районе, уж точно обошлось без грубых нарушений уголовно-процессуальных процедур. Материалы по делу изучены "в кабинете" - ведь ни обосновать командировку, ни найти "объективных подтверждений", даже если события подсказывают: могли быть нарушения.

Журналистская командировка в Барду и Печмень, село, где произошло преступление, представлялась все-таки простой. Спросить "только": как в деталях выглядела картина преступления и противопоставить преступным действиям особенности физического состояния подозреваемого. Спросить о сроках возбуждения второго уголовного дела. И всем станет видно, что в подозреваемые парень попал по принципу "лишь бы кто-то был"...

С такой уверенностью и приехал на место. Поскольку дело числится уже не за прокуратурой, то и разговор там был короткий: "Преступление доказано: потерпевшая его видела, - уверенно говорил прокурор, - Его состояние? Он выглядел нормально".

А в ОВД случилось нечто очень странное. Очень. Зашел я в кабинет следователя, лейтенанта Дусакова, ведущего дело. Сказали: "Он на оперативке. Сейчас придет". Почти сразу ко мне подошел капитан, представился начальником следственного отдела, капитаном Амильхановым. Да, погоны были капитанские, представился он, как я потом вспоминал, именно так, и зашли мы побеседовать в кабинет, на котором было написано: начальник следственного отдела такой-то. Вы, читатель, сейчас поймете, для чего такие ненормальные подробности. Можно еще отметить, что капитан открывал-закрывал кабинет, как свой собственный кабинет.

Из его ответов: "Дело об избиении возбуждено в рамках процессуальных сроков, его возбудили дознаватели" (дознаватели потом сказали, что "Нет, это следователи", но, по моему, это мелочи - всего ведь не упомнишь); "розыскное задание пермским участковым просто на месяц запоздало из-за почты"; о том, что следователь не выполнил устное задание начальника Следственного отделения арестовать подозреваемого: "Это на усмотрение следователя, ведущего дело"...
- По делу есть и свидетели…
- Что они говорят?
- На этот вопрос я ответить не могу - тайна следствия.
- Да, конечно.

Главный вопрос, о болезни и физических возможностях подозреваемого совершить преступление, я хоть и задал, но, понятно должен был спросить о том же следователя Дусакова, ведь следователь приезжал в Пермь и у него была возможность поговорить с врачами. "Да, подождите, он сейчас придет". Не пришел, ни через 15 минут, ни до вечера. Я ждал, смотрел, как начальник СО закрывает-открывает свой кабинет, и, понятно, тогда никакого значения этому факту не придал. "Видимо, сегодня Дусакова не будет, но завтра он придет к половине девятого".

Не пришел. Ни утром, ни к обеду. Мне уже нужно было ехать в Печмень, и я оставил Амильханову записку: мол, буду в субботу в 12 часов в ОВД, пожалуйста, передайте Дусакову…

Суббота, 12 часов, жду. В половине первого ко мне подходит незнакомый человек в гражданском и представляется: "Начальник следственного отдела, капитан Амильханов". - "А с кем же я в четверг?..". - "Это мой заместитель". Я подумал: неуважительно оторопеть у него на глазах, да и не сам ли я чего-то напутал - ну там, акценты, дикции, мало ли… И поговорил о деле. И только расставшись с ним, я ахнул…

Печмень. Бывшая учительница, потерпевшая, и бывшая колхозница, бабушка подозреваемого, - ближайшие соседи. Первая живет за каким-то "частоколом", вторая - в избушке с продырявленной крышей, а из 20 века в ее домике только лампочка ГОЭЛРО и электрический самовар. Чай она заваривает чуть потемнее кипяченой воды, выпивает полную эмалированную кружку этой "смеси", "а то не завяжется", - объясняет; пенсия семьсот рублей с копейками - меньше областного прожиточного минимума. Странно все-таки, с войны работать, и такая старость, пусть и безропотная.

У нее потом и заночевал. Она - не чувствовала ноябрьского холода, говорила свободно, ее внимание совершенно не рассеянное, при том что в трех бумажках заплутает и одну так засунет в стопку из двух других, что сама не сразу найдет. Я только ботинки смог снять перед сном и перчатки. Мерзнуть перестал к утру.

А вызвать бывшую учительницу из ее герметически закрытого дома оказалось невозможно. Светлое время суток было, на деревенской улице еще трезвые прохожие (это не пустая ирония) и нету никаких сил зла.

В щель была видна опрятная старушка, сердитая и напуганная. Вот весь наш разговор:
- Чего надо?
- Я журналист из Перми, хотел поговорить с Вами.
- Чего надо?, - спросила, как не слышала.
- Я корреспондент, хочу задать Вам вопрос.
- Чего надо?
- Я из газеты, хотел спросить Вас…
- Чего надо? Ничего не надо! Никого не пускаю!, - отрезала сердито, напугано, без пауз.

Это вся беседа через запертую дверь: настаивать на своих вопросах, беседуя с частным лицом, журналист, наверное, не вправе, во всяком случае не вправе по закону.

Что видели свидетели по делу? "Услышала стоны, похожие как бы на завывание ветра, с улицы были слышно, позвала еще (…) и мы пошли посмотреть.". Внутренний "двор" в этом доме весь закрыт со всех сторон, там всегда темновато. Они увидели лежащую старушку, лицо ее было замотано рабочей курточкой, руки связаны за спиной, увидели следы крови. "Она не видела, кто это сделал, но сказала, что этот внук соседки, потому что "больше некому, никого не было"…

Два слова к вопросу о других версиях, пусть слова даже будут выглядеть "тенью на плетень". Колхозница переживает, когда спросишь у нее об учительнице: говорить плохо о ком-то у колхозницы явно нет желания, а что такое "оставить вопрос без ответа" она тоже не понимает. Всю жизнь она воспринимала соседку с оторопью. Примеры неудавшегося соседства я перечислять не буду, их мне рассказано достаточно. А в этот роковой день учительница попросила, чтобы внук соседки спилил ветки черемухи, которые, вот те на, выросли над общей перегородкой и трактору уже пахать мешают. Участковый потом видел то ли спилы, то ли зарубки на черемухе… В кои-то веки соседка обратилась к соседке за услугой.

У них огороды каждый соток за тридцать, - кажется, самые удобные в Печмене огороды - ровные посреди "рельефов" и заболоченностей. Как мне сказали в поселковой администрации, документы на землю у бабушки подозреваемого в порядке. Вот только задумаешься, как воспользоваться по выморочной (так раньше называли завещание) таким имуществом. И еще, до сбербанка 12 километров, и пенсию надо или хранить дома, или высылать с кем-то куда-нибудь.

В общем, это почти все, что мне удалось там выходить.

Осталось только привести мнение врачей. "Уравновешенный молодой человек, - говорят, - Физически он нормально развит. С нормальной памятью. Спокойный, общительный. Можно отметить инертность, сонливость". Добавили, правда, еще: "Неадекватная самооценка о своих возможностях устроить будущее", но и врачи, как всякие профессионалы, могут преувеличивать или преуменьшать, когда говорят о будущем. А как он показался мне? Ну, хоть бы что-то промелькнуло агрессивное, зажатое, какая-нибудь гримаса, или хоть попытка подумать перед ответом: на вопросы он отвечает просто, без напряжения, как все его родственники. Иногда появлялось ощущение, что соврать такому - надо делать лишние усилия, ведь самому нужно выходить из "режима засыпания".

Так что я и вначале был убежден в его невиновности, и сейчас. Хотя, как видите, уже по личным впечатлениям от общения. Здесь, наверное, не обойтись без объяснения того, почему З.А. говорила фактически только о физической невозможности, как алиби своего сына?.. Когда я сказал З.А., что по моим представлениям, следствие устроило бы, если бы дело завершилось какой-нибудь там амнистией, она ответила: "Нас-то это не устраивает!". Отчасти этим и объясняется: как попуститься честью сына, ведь это может стать еще одним испытанием его терпения, уже испытанного судьбой, может быть, в полной мере.

О мотивации следствия я уже говорил: видимо, "движение дела". А настоящий преступник, как я думаю, то ли вздохнул с облегчением, то ли даже посмеивается: вот, мол, какой я ловкий! Основа для такого вывода, как видите: личные впечатления, а также неуверенные показания потерпевшей бабушки - основа единственной неуверенной версии следствия: "он, потому что больше некому".

Сергей Бородулин

 

Вернуться назад На главную страницу сайта Поиск Добавить в избранное


[an error occurred while processing this directive]
 

 Главная / Наша газета / 2001 г. / №10(45)