НОВЫЙ САЙТ ПРПЦ НА NEW.PRPC.RU





Главная / Наша газета / 2002 г. / №3(48)

НАША ГАЗЕТА "ЛИЧНОЕ ДЕЛО". 2002 г.

О газете
Архив

№3(48)

логотип газеты "Личное дело"

Чьи души покинули птицы?

Год Украины в России. Дни Украины в Прикамье… Хорошо, что это происходит. Хорошо, что тень Богдана Хмельницкого, ставшего когда-то воссоединительной фигурой между двумя государствами, бродит на братском славянском пространстве. Значит, не всё еще потеряно, корни сплетены, да и никто их искусственно или насильно не разорвет. "Только праздник способен спасти наш давно помутившийся разум", - написал один из пермских поэтов. Однако всякий праздник имеет свойство омрачаться. Ну, скажем, при деятельном участии местных властей проходят в нашем городе те же Дни Украины. В Пермь приезжает ее Посол. По радио - интервью с участниками этой важной акции. Говорят, что в ходе праздника будет организована выставка книг и звучать стихи украинского классика ХХ века, погибшего в 1985-м году в бараке особого режима политзоны "Пермь-36" Василя Стуса.

Василь Семенович СтусНесколькими месяцами ранее в Пермь и Чусовой на юбилей известного постниковского музея приезжал сын поэта Дмитрий Стус. Ряд общественных организаций Перми, среди которых правозащитный центр, Союз российских писателей и общество "Мемориал", накануне этого приезда обращались в областную администрацию, ГУВД и УФСБ с просьбой отыскать личное дело и конфискованную рукопись стихов доведенного до смерти (не исключено, что это убийство) Василя Семеновича Стуса. В ответ - либо молчание, либо перепасовка по инстанциям, либо - отписки, какая пришла недавно из ФСБ в адрес всероссийской газеты "Трибуна", где работает собкором Юрий Беликов, один из наших авторов. Отписка как будто составлена 17 лет назад, когда погиб поэт: мол, гражданин такой-то был осужден за антисоветскую деятельность и приговорен к 10 годам лишения свободы с последующей ссылкой на 5 лет, умер от инфаркта миокарда, захоронен на тюремном кладбище в деревне Борисово, в могиле №9, (так и сказано в ведомственной справке), личных вещей и рукописей в архивах не имеется.

Но ведь была же рукопись "Птах души"! Об этом свидетельствуют все - и бывшие политзаключенные, среди которых Василь Овсиенко, слышавший разговор Василя Стуса с гебистом Ченцовым ("Вы не даете мне писать, отбираете стихи!"), и вдова поэта Валентина Попелюх, и сын поэта Дмитрий. Если рукописи в архивах не существует, значит, ее уничтожили? Где акт об уничтожении?

Для людей несведущих заметим: этой рукописи нет цены. Вот что сказал по этому поводу сопредседатель Пермского регионального отделения Союза российских писателей Юрий Беликов: "В масштабах не только общеславянской, но и мировой культуры, рукописи Стуса не стоят ни количество построенных стратегических мостов, ни наводняющие Пермь морковного цвета высотки, ни километраж частного нефтепровода, ни балы с презентациями и фуршетами для прессы, ни бесчисленные заседания на никак не влияющие на души людей экономические темы. Да, такая ее цена".

В общем, на фоне устроительства дней Украины в Прикамье с вкраплением в них знакомства с творчеством крупнейшего европейского поэта местная глухота к судьбе его "пермского наследства" выглядит по меньшей мере неуклюже и на главный смысл укрепления братских связей не работает. И уж если быть до конца точным - от всего этого веет фарсом.

В девятитомном (нет, не в полном, поскольку не найдена рукопись) собрании сочинений Василя Стуса, выпущенном на Украине, читаем: "Только благодаря большой помощи пермского поэта Юрия Беликова, прах Стуса удалось перевезти в Киев". Юрий Беликов тогда, в1989-м году, когда состоялось перезахоронение, смешал планы милиции и КГБ, противодействовавших перенесению праха. Он же перевел творения украинского классика на русский. По мнению Дмитрия Стуса, это лучшие переводы стихотворений его отца как в России, так и на Украине. И это реально служит укреплению связей двух славянских народов.

ВАСИЛЬ СТУС

Переводы Юрия Беликова

    ЧЕРНЕЕТ В СТУЖЕ СОЛНЦЕ УКРАИНЫ

    Осеннего вечера ветка скрипит.
    Слепою клюкою, что тычется в ветре,
    дрожит, надломившись. И жалобы ветви
    сжимаются в боли, а дерево спит.
    Осеннего вечера ветка скрипит,
    тугая, как слива, рудою налита.
    О ты, всепрощающа, хоть и побита,
    твой скрип ненасытною смутой омыт.
    Осеннего вечера ветка скрипит,
    и тяжкою синью в осеннем закате
    мой дух колобродит. Прогнили все гати.
    Нас мир обошел - истуканом стоит.
    Безумным пожаром дорога кипит -
    взвивается пыль. И продутые кроны
    всю душу обрушат и в пыль, и в полоны
    тревожного слуха - как ветка скрипит.
    И - солнце твое водопадом кипит.
    Тугой небокрай от густого стенанья
    согнувшись, обмяк. О, прими покаянье
    изгойства (О, Боже, дай есть мне и пить).
    Солги, что окончился путь мой, что спит
    душа, воспарившая в смертном аркане
    высоких предчувствий. На сердца экране
    качается вечера ветка, скрипит.
    Осеннего вечера ветка скрипит.
    Ты чуешь, в раздоре живущий с собою?
    Теперь за святою подайся водою
    (утайкой послушай - Вселенная спит?).
    Не спит. Ей ворчать и ворочаться,
    возлежа на горячей горошине века.
    Но гулких шагов оглашается эхо.
    То, Боже, сияние. То - торжество:
    надежд и блужданий, предчувствий и
    настижений того, что забыто до срока.
    Колышется крона, а солнце жестоко,
    мажором играет в пожарах сосна.
    То тяга круженья над миром и под
    косматыми тучами, под кровяными
    торосами памяти. Господи, с ними
    пускай породнится надломленный род -
    приникший под толщей железных небес,
    из пластика сшитых, стекла и бетона.
    И песню на ощупь отыщет по тону
    шелкового голоса (праздник воскрес!).
    Чернеющей пашней дорога кипит.
    Не видно ни знака от Млечного шляха.
    Сподобь меня, Боже, высокого краха!
    Вольготно и весело ветка скрипит.

    * * *

    О, не спеши - пусть осень и не ждет,
    а мимоходом рощу разоряет,
    пусть пламя листьев горькое ползет,
    как лис крадется, а за кем - не знает.
    Потухший пруд застыл, отклокотав,
    остекленел, затих - не возмутится.
    И женщины волхвующей рукав,
    он для неверья разве что сгодится.
    Но не спеши, обуглившись до пня,
    который на холме, как гриб, чернеет,
    а вспомни, постигая знаки дня,
    как долгий век твой тихо стекленеет,
    как плавно усмиряется струя
    твоих надежд и воплей дикой воли.
    О Господи, не вижу в чистом поле -
    вон та межа - Твоя она иль чья?
    Отклокотав, потухший пруд продрог,
    а посему не расставляй бемоли
    на палый лист, на ветки в голой боли,
    на мертвый час, на шаг и на поток.

    * * *

    В том чистом поле, синем, словно лен,
    где только ты, а более ни тени,
    взглянул и замер - вздыбились в смятеньи
    сто теней. В поле, синем, словно лен.

    В том чистом поле, синем, словно лен,
    судил Господь возвысить нашу душу.
    Послушай поле, сам себя послушай
    в том поле. В поле, синем, словно лен.

    Сто черных теней преграждают путь,
    уже, как лес, растут они, ступают
    след в след, и, удлиняясь, заставляют
    в тугой клубок стезю твою свернуть.

    Нет. Выстоять. Нет. Выстоять. Постой.
    Остановись. Стоять. На этом поле,
    что словно лен. Познай свою неволю
    тут, только тут, на родине чужой.

    В том чистом поле, синем, словно лен,
    с тобой схлестнулись сто твоих же теней,
    твоих врагов, грозящихся с коленей
    тоской расплаты сквозь предсмертный стон.

    И каждый стон - то твой последний стон,
    твоей нелепой жизнью обожженный,
    как стрелы, возвращаются все стоны
    на это поле, синее, как лен.

    * * *

    На колымском морозе калина
    багровеет слезами зимы.
    Дымным солнцем объята равнина,
    и собором звенит Украина,
    написавшись на сводах тюрьмы.

    Безголосье, безлюдье, безбрежье,
    только солнце, пространство и снег.
    Колесом покатилось тележьим
    мое сердце в медвежий ночлег.

    Оголенные ветки кричали,
    и олень разрастался во мгле,
    и сходились концы и начала
    на чужой - не на отчей земле.

    * * *

    Там тишина. В тиши сухой и черной
    кругами ходит стая голубей.
    И как тут не прибегнуть к ворожбе,
    коль ночь увязла в сутеми по горло?
    Коль мыши перелетные проворно
    бросают жребий: с чьей начать судьбы?
    В квадратах жертв - как живопись журьбы -
    смирение - в тиши сухой и черной.
    Зерцало спит. В зерцале спит свеча,
    распластанная бабочкой-акантом,
    в ней боль твоя сияет диамантом.
    Кровавый зрак отчаянья, отчаль!

    Стой! Не стирай с зерцала пыльный прах -
    то страх твой, страх твой, страх твой,
    страх твой, страх.

    АВТОПОРТРЕТ СО СВЕЧОЮ

    Держи свечу над головою,
    пока не затекла рука,
    но и затекшею рукою
    свети свечою свысока.
    Нетопыри снуют, как пули,
    от эха - в холоде щека.
    Зову ушастых: гули-гули.
    Как вам, крылатым, без небес?
    Гляди: прозрели, кто уснули.
    О нет, ты не один воскрес!
    Как в полночь - филиновы вскрики.
    То бродит землячок-Дантес.
    О, ловелас косноязыкий,
    а ну стреляй в меня сплеча.
    Тебе ли подмигнет свеча?

    * * *

    Гори, душа. Гори, а не ропщи!
    Чернеет в стуже солнце Украины.
    Его еще согреет кровь калины,
    на черных водах след ее ищи.
    Пусть горстка нас. Щемящая щепоть.
    Лишь для молитв она, для упований.
    Остерегает доля нас заране:
    густа, крута калиновая плоть.
    Но эту кровь и стужа не осушит,
    и в белом голошении вины
    гроздь боли на пределе глубины
    на нас свое бессмертие обрушит.

Размещено 10.04.2002

 

Вернуться назад На главную страницу сайта Поиск Добавить в избранное


[an error occurred while processing this directive]
 

 Главная / Наша газета / 2002 г. / №3(48)