НОВЫЙ САЙТ ПРПЦ НА NEW.PRPC.RU





Главная / Наша газета / 2002 г. / №5(50)

НАША ГАЗЕТА "ЛИЧНОЕ ДЕЛО". 2002 г.

О газете
Архив

№5(50)

логотип газеты "Личное дело"

Еще ничего не случилось…

Когда мне показали список участников семинара "Уроки Холокоста", я сразу выхватила взглядом фамилию "Гербер". Спросила:
- Та самая?
Мне ответили: "Да".
В 70-е годы Алла Гербер считалась одним из самых ярких публицистов. Ее статьи в "Юности", "Литературке", других изданиях вызывали неизменный интерес у читателей: острое, яркое, полемичное перо, парадоксальный взгляд на привычные явления, умение открывать новые темы и новые имена в литературе и искусстве. Потом Алла как-то незаметно исчезла из нашей журналистики, и вместе с ней исчезла умная, вдумчивая критика. И вот легенда отечественной публицистики приезжает в Прикамье уже в новом качестве - теперь она президент фонда "Холокост".
Я узнала ее сразу, хотя наяву никогда прежде не видела - только на фотографиях в толстых журналах двадцатилетней давности. Она почти не изменилась - моложавая, подтянутая, элегантная. Прямая спина, легкая походка, живость во взгляде... Знакомьтесь, друзья - Алла Гербер!

- Алла Ефремовна, где вы были все эти годы? Чем занимались? Почему я не встречала в прессе ваших статей о театре, кино, искусстве? И вообще - о вас почти не было слышно...

- Вообще-то обо мне было слышно даже более чем хотелось бы, но не совсем в том контексте, к которому вы привыкли. В 70-х годах я действительно писала о культуре и искусстве, кино и театре, выпустила шесть книжек, в том числе книгу о моей любимой актрисе Инне Чуриковой. Тогда, в эпоху застоя-простоя, мне казалось, что рассказывать о жизни через искусство легче, нежели через непосредственное столкновение с самой жизнью...

А потом началась перестройка, и я оказалась в активе клуба "Апрель". Это писательское движение, объединившее лучших литераторов, было создано в противовес насквозь продажному, гэбэшношму, черносотенному Союзу писателей, подавлявшему и душившему все живое. К сожалению, многих активистов "Апреля" уже нет на свете - Алеся Адамовича, к примеру. Булата Окуджавы. Натана Эйдельмана... В ту пору, на заре перестройки, наша деятельность вызывала живейшие отклики. Мы первыми оповестили общественность об освобождении Андрея Сахарова, реабилитации Гавела, восстановлении в Союзе кинематографистов Галича...

И вот однажды - это было в 89-м году - на одно из наших заседаний ворвалась группа молодчиков. Впрочем, группа - это слабо сказано. Их было человек 70, не менее - "памятников", черносотенцев, предводительствуемых неким Осташвили - помните о таком?

- Не очень. Вроде бы ему была впоследствии уготована печальная участь...

- Самое главное, что ждало этого идеолога "Памяти" - беспамятство. Но мы забегаем вперед. Они явились в закрытый клуб как хозяева - уверенные в себе, наглые, бесцеремонные. Они кричали: "Евреи, убирайтесь в свой Израиль! Россия - для русских!". Я на всю жизнь запомнила их лица. У одного из них в руках была длинная авоська, в которой болтался одинокий кусок сыра. Другой был прыщавым, плохо вымытым мальчиком. Третий... Они кричали, топали ногами, кто-то из них ударил меня по голове... Первым впечатлением от их появления был шок. Затем - жалость: я увидела за этим невесть как добытым куском сыра беспросветную, полуголодную жизнь в стране тотального дефицита. А следом за жалостью пришло понимание - эта выходка не должна оставаться безнаказанной.

- Вы надеялись на помощь "сверху"?

- Сколько я ни обращалась к Борису Николаевичу (тогда еще не президенту, но явному народному кумиру) с просьбой осудить юнцов и их лидера - ответ был неизменным: "Не время". Удивительно, но спустя 13 лет, во время недавней дискуссии с Познером в его телепередаче, я вновь услышала те же самые слова: "Не время". К слову, Ельцин, коли уж о нем зашла речь, ненавидел фашизм и не принимал антисемитизма. Но в ту пору в нем жил, на мой взгляд, некий страх перед народом: а вдруг его не так поймут? А вдруг "дорогие соотечественники" еще не готовы?

- Ваши коллеги поддерживали вас?

- Не все. Иные не верили в действенность судебных решений, тем более что аналогов этому процессу в стране еще не было. Другие считали, что лучше не трогать лихо, пока оно тихо. Третьи руководствовались принципом: собака лает - ветер носит... В общем, единомышленников даже среди своих у меня было немного. И все же я была уверена, что необходимо дать правовую оценку этому инциденту. Я положила на это год жизни. В результате состоялся суд, и приговор в отношении этих молодчиков был весьма жестким.

- Судья, по всей видимости, был не трусом...

- Я на всю жизнь запомнила его имя - Андрей Муратов. На следующий день после вынесения приговора он под надуманным предлогом был снят с работы и больше в органы юстиции не вернулся.

- Кажется, пресса писала, что с Осташвили что-то произошло в тюрьме...

- Да, его то ли повесили сокамерники, то ли он сам наложил на себя руки - не знаю. Время забыло этого "героя вчерашних дней"... Ну, а для меня эти события стали отправной точкой к другому, неведомому доселе виду деятельности. Общественный темперамент, который я душила в себе много лет, наконец-то вырвался наружу. Я стала антифашисткой. В 93-м году клуб избирателей предложил мне баллотироваться в депутаты Государственной думы. Новая жизнь закрутила, и для статей об искусстве и кино оставалось все меньше времени, хотя нельзя сказать, что я полностью отошла от привычного ремесла. Нет, я ездила на съемки к Глебу Панфилову, готовила статьи о его творчестве... Но вектор моих жизненных интересов сместился радикально.

- Вы баллотировались в думу по партийному списку?

- Нет, конечно. Я всегда была сама по себе, вне толпы. Но, став депутатом, я немедленно примкнула к партии "Демократический выбор России". И по сей день я абсолютна предана Гайдару, считаю его глубоко порядочным человеком. Он не циркач, не фанабер, не болтун. И его экономические воззрения мне тоже очень близки.

В думе я работала в комитете по делам культуры, дел было множество, и я понимала, что они все больше оттягивают меня от письменного стола. Но - это был мой выбор, и жалеть о нем мне не пристало... Я вдруг прозрела: слово журналиста - мощное оружие, но иногда важно еще и что-то делать.

- А потом вы возглавили фонд "Холокост"...

- Знаете, мои бабушка и брат погибли в одесском гетто. Другая родня была погублена в Бабьем Яру. Папу посадили в 49-м как врага народа, и он отбывал срок в Тайшетских лагерях строгого режима... Последними словами моего братика Павлика перед казнью были такие: "Мама, а книжку мою ты взяла с собой?".

Несколько лет назад мы с писателем Алесем Адамовичем побывали в Киеве на трагической годовщине Бабьего Яра. Вместе с ним мы прошли этот скорбный путь. О чем я думала? Больше всего о том, как бы я повела себя на месте этих людей. Хватило бы у меня сил сопротивляться? Бежать? Нет, наверное...

И тут я опять должна вспомнить выжидательную позицию Ельцина: не время. Прошло десятилетие, и те плохо вымытые мальчики с авоськами сформировали мощные отряды откормленных "чернорубашечников", создали 360 (!) неофашистских печатных изданий... А уж количество их сайтов в интернете просто не поддается исчислению. "Не время", - стыдливо отводим мы глаза, когда видим, как по телевизору наш патриарх Алексий обращается с прочувствованными словами поздравления к главному редактору черносотенного издательства "Витязь", отметившего 5-летний юбилей, и призывает его и дальше служить на благо российской государственности. "Не время", - растерянно говорит дирижер Гергиев, когда 70 молодчиков в черных рубашках входят в Большой зал Питерской консерватории - послушать Вагнера. Он, маэстро, все-таки начинает концерт, хотя в зале сидят фашисты, а позже на мои недоуменные вопросы отвечает так: "Но ведь они вели себя спокойно...". Да, в 33-м году, когда Гитлер пришел к власти, его приспешники тоже вели себя спокойно... И поначалу никого не расстреливали.

- Кстати, почему в нашей стране до сих пор разрешена фашистская символика?

- В бытность мою депутатом Государственной думы я была одним из авторов законопроекта о запрещении национальной и расовой пропаганды, о запрете на деятельность экстремистских организаций и фашистской символики. Но этот законопроект не прошел. Он до сих пор не прошел. Но он пройдет, потому что недавно Президент Путин твердо сказал: надо! Но сколько молодых душ, пополнивших ряды неофашистов, мы потеряли за эти годы? И - сколько времени? Того самого, которое так долго не наступало...

- Алла Ефремовна, но ведь у нас в Уголовном кодексе есть статья, карающая за разжигание национальной розни.

- Да, это статья 208. Жесткая и честная статья. Но... Кто вспомнил про нее, когда глава скинхэдов в порыве откровенности выдал недавно по одному телеканалов буквально следующее: "Жаль, что Гитлер не дошел до Камчатки". Он произнес это в передаче "Намедни" дважды! И что? Да ничего! Другой пример. Почему, когда губернатор Курской области начал подсчитывать, сколько еврейской крови имеет его предшественник, никто не прислал ему повестки в зал суда? Опять - не время? Нам казалось, что после того, как мир узнал правду о Холокосте, об Освенциме, подобное станет невозможным. Нам казалось, что в стране, победившей фашизм, никогда не появятся молодчики со свастиками на рукавах. Увы - мы ошибались. И не только мы. Цивилизованная Европа тоже пожинает плоды собственной беспечности. Ле Пен, едва не ставший президентом Франции, - яркое тому подтверждение.

Знаете, люди, которые рассказывали мне о предсмертных словах моего братика, признавались, что самое страшное в истории казней, - это соседи. Не все, конечно. Некоторые. Они торопились выслужиться перед фашистами, сдать, поставить галочку: я свой, я ваш, я готов на все, только не трогайте меня... И мародеров, вытаскивавших вещи из опустевших квартир казненных жильцов, было больше всего среди соседей. Об этом предпочитали молчать в своих книгах даже самые прогрессивные авторы. Мы привыкли отделять зерна от плевел: враги - вот они, явные, в униформе, с искаженными от злобы лицами. Остальные - свои. Нет, самые страшные преступления свершаются с молчаливой поддержки тех, кого принято считать приличными гражданами. Обывателями.

Известно ли вам, что когда американские союзники, освобождавшие Европу, вошли в концентрационные лагеря, то они были настолько потрясены увиденным, что заставили местное население хоронить десятки тысяч жертв? Не знали? Это была в том числе и воспитательная акция, плата конформистов за молчание и бездействие...

Когда через много лет после войны я приехала в Освенцим, ставший к тому времени музеем, то больше всего меня потрясли не камеры, не печи и не туфельки сожженных людей, по-немецки педантично рассортированные по размерам и моделям - к этому я была готова... Нет, самым большим потрясением стали барачные коридоры, в которых висели таблички со словами: "Еще ничего не случилось". И затем - фотографии: еврейская девочка, избиваемая одноклассниками. Еще ничего не случилось. Седой профессор, изгоняемый с кафедры из-за "непорядка" с пятым пунктом. Еще ничего не случилось. Темноволосая женщина, выталкиваемая из магазина для "белых". Еще ничего не случилось. Еще не растоплены печи концентрационных лагерей. Все еще живы, и все еще впереди. Но Европа об этом не знает. Обыватели отводят глаза, а политики пожимают плечами: не время.

Интервью взяла Ирина Муравьева

Размещено 14.06.2002

 

Вернуться назад На главную страницу сайта Поиск Добавить в избранное


[an error occurred while processing this directive]
 

 Главная / Наша газета / 2002 г. / №5(50)