НОВЫЙ САЙТ ПРПЦ НА NEW.PRPC.RU





Главная / Наша газета / 2002 г. / №11(56)

НАША ГАЗЕТА "ЛИЧНОЕ ДЕЛО". 2002 г.

О газете
Архив

№11(56)

логотип газеты "Личное дело"

Я Белов, стою делов!

Пермскому писателю Роберту Петровичу Белову исполнилось семьдесят лет. Редакция поздравляет юбиляра, желает ему здоровья и творческих успехов! И предоставляет слово - пусть сам расскажет, как в России становятся писателями.

Поскольку все равно про меня чо-нибудь да наврут, и оболгут, и исказят мой светлый образ, доведут меня до упадения в обморок, наподобие тех сексуальных, в какие выпадали когдатошние кисейные барышни, гимназистки-институтки-курсистки, что на меня очень похоже, лучше уж в кои-то веки, первый раз в жизни я это сделаю сам.

Рождения 7 октября 1932 года: это по утверждению матери, которой я доверяю все же несколько больше, чем советским ксивам; она-то, надеюсь, экое событие запомнила; по паспорту - 6 ноября; село Карачелка на Курганщине.

Дед был из пензенских крестьян-переселенцев, вылупился аж до купчишек II, средней, гильдии: ходил по Кургану и орал, пьяной: "Я Белов, стою делов!", откуда, видимо, такая моя генная фомагордеевщина; и за это за все в незабываемом 1919-ом был вместе с двумя братьями публично по-над Тоболом красными расстрелян. Таким образом будущий мой родитель, четырнадцатилетним, остался единственным кормильцем семьи с лесенкой младших сестренок; более взрослые братья от греха подальше сбежали и навсегда исчезли из его жизни. Пристроился подмастерьем, выбился в сапожники-модельеры. Поскольку был моторен и бычачьи здоров, ударился в спорт, связался с комсомолом и в конце концов довольно рано стал выдвиженцем-партийцем. Но поскольку по происхождению был элементом классово-чуждым да еще и с явными контрреволюционными генами, ему боком вылазили все, сколько их было, партчистки. Во время одной из них, когда его помели с должности политдиректора комсомольско-молодежного зерносовхоза, по наущению дружка, секретаря окружкома, взявшегося дать "крышу", семья перекантовалась в Сарапул, где, годовалым, очутился и я.

Отец снова уселся на сапожницкую сидуху. Но ЦКК по апелляции восстановила его в партии и вернула стаж, и ему присмотрели работенку понепыльней -завом клуба кожевников. А тут как раз приспела проблема идеологического укрепления кадров в культуре, и, поскольку другого большевичка хоть как-то к ней причастного в том благословенном городе видать не нашлось, его и назначили директором тутошнего театра взамен уволенного старорежимного. В этой должности он и пребывал почти что до конца дней.

Мать, по происхождению из зажиточных крестьян, но ранняя малолетняя сирота, воспитывалась взрослым братом, железнодорожником. Несостоявшаяся актерка. Изрядно баловалась в любительских кружках, потом таки пролезла в театр - в отсутствие там отца, он уходил на Финскую; но, демобилизовавшись, тот ее оттуда попер, во избежание обычных при таких ситуациях закулисных склок и дрязг. Работала преимущественно на мелких канцелярских должностях.

Разумеется, отца не миновал и 37-ой - при экой-то биографии. От окончательной расправы его избавило собственное упрямство, он не клюнул ни на какую "самосознанку"; и тут как раз подоспела некая бериевская "оттепель", гримировка и заигрывание после ежовщины. И он из кожи лез доказать свою преданность Родине, а может и попросту конформизм. Понимая, что на границах страны отчетливо пахнет жареным, он снова, с помощью приятеля-военкома, ушел добровольцем в армию, в мае 41-го, буквально за месяц до начала войны. Осенью под Невской Дубровкой был ранен, тяжело, пластом пролежал в госпитале всю первую блокадную зиму и вывезен только в апреле 42-го, самолетом, когда позволили раны. Многочисленные, уже в послевоенные годы, операции под общим наркозом на перебитых нервах иссохшей правой руки, видать, наджабили здоровущее до этого сердце, и он умер только-только за пятьдесят, в командировке, в гостинице. Мать прожила до 86-ти.

Десятилетку я окончил в Сарапуле в 50-ом году и тогда же прошел на юрфак ЛГУ. Однако с середины второго курса за крамольные речи по пьяни был оттуда вытурен, с волчьим билетом. Благодаря каким-то отцовским связям, все же вынырнул, и на втором же курсе, юрфака Пермского (Молотовского) университета. Но, по совокупности всех мыслимых грехов, с преддипломной практики, по существу уже рабочей стажировки, перед самыми госами и защитой диплома был исключен и оттуда.

А как, с подачи Л.И. Давыдычева, уже регулярно печатал в "молодушке", в основном литературные, театральные и кино-рецензии, то я в газетчину и ударился, штатную, начиная с многотиражки на строительстве КамГЭС. Потом "Лесник Прикамья", "Звезда", "Молодая Гвардия". В 1960 Астафьев рекомендовал меня Граевскому в книжное издательство. Оно сталось моим более или менее стабильным местом. Тем не менее, отличаясь особой склонностью к выхлопатыванию разного рода дисциплинарных взысканий по самым разным статьям, перебрал и все наличные о ту пору СМИ в Перми побочно, а также успел быть грузчиком (сбегавши в ридный Сарапул), горнопроходчиком III разряду в геофизической разведпартии, худруком дворца культуры, гидом на туристических теплоходах, руководителем авиа-и железнодорожных тургрупп, сторожем и дворником и т.п.

С 60-ых годов начал печататься с очерками и рассказами - в Перми и на Урале, в коллективных сборниках и журналах. Они же выходили брошюренциями и невеличками-книжками. Только в 1993 году, после почти тридцатилетнего с момента написания мыкания по редакциям Пермское издательство выпустило объемистую и объемную повесть "Я бросаю оружие", об угланах военной поры, со сквозным действием в течение одного дня, 9 мая 1945 года. Книжка посвящена памяти дружка, с которым подростками, подобно персонажам повести, спина к спине на всех перекрестках хлестались с уличной шантрапой, но только уже в послевоенные годы: в описываемые в книге времена сам автор был года на два-три младше тех ее фигурантов; друга подстрелили в какой-то дурацкой пертурбации во время службы в армии. Из отдельных изданий эта повесть на сегодня последняя.

В 1996 году по стечению всяких обстоятельств стал единственным из здешней пишущей братии участником I-го фестиваля писателей городов-побратимов в Оксфорде: кроме хозяев - Бонн, Гренобль, Лейден и Пермь. Переведенный моей женой Натальей Дубровиной, тоже участницей фестиваля в качестве переводчицы, рассказ "Первая смерть" (тоже, попутно сказать, подобно упомянутой повести проволявшийся в столе больше тридцати лет, тоже идеологическим рылом не вышел), прочитанный английским актером Робертом Бутом, единственным тезкой за всю мою трехнедельную Англию, заметили.

В последние годы надолго погряз и увяз в родимой "Пермщине" - книге воспоминаний. Но все же надеюсь вот-вот выдать в полиграфию первый, большой опус из нее с названием "Перемской анекдот", или Анекдоты про анекдоты и анекдотчиков, кусочек из которого - здесь.

Наш ответ социологам в штатском
Ну вот вам абсолютно пермский анекдот, тоже с очень рельефными эпохальными и местными реалиями. Каюсь, не упомню от кого слыхал, а то бы можно было предположить и автора.

Когда в первой половине шестидесятых готовились праздновать очередной столетний юбилей Мотовилихи (а подходящих для устроения всяческих торжеств круглых и полукруглых дат у нее ничуть не меньше, чем у города, губернии-области или же оперного театра), прошел слух, что на празднества пожалует лично сам Никита Сергеевич Хрущев.

Приехать он не приехал, анекдот же тем не менее появился:
Будто бы все-таки он приехал. После торжественного собрания в заводском дворце Ленина как полагается запузырили банкет. Для прилику, для притырки, для понта на него допустили и кое-кого из работяг, так называемых "представителей династий". После третьей-четвертой, после какого-то из генеральных-генеральских тостов аксакал-саксаул одной из них, допустим Ваганов или Ощепков, вознамерился тоже что-то сказать.
Сосед - хвать его за штаны: осадись, сядь!
Но старикан взъерепенился:
- Ты чё меня дёргашь?! Кто ты есть? Поди-ка тайную форму наденешь, дак какой-нибудь майоришка засраный? А у меня все три сына - полковники! Чё ты хваташь, бздишь что ли чего? Что я на халяву у Никиты просить чё-нинаибудь буду? А чё мне просить, всё у меня есть. Квартеру вот дали к столетию. Лично сам Виктор Николаевич Лебедев ордер мне выписал и вручил, своёю собственною рукою. Сподобился я за шестьдесят почти лет мово вкалывания и в директорском кабинете поприсутствовать... Хрущоба, правда, извиняй уж Никита Сергеич, но нам-от со старухой чё ещё? Ванна горячая, душ... Дети теперь сами по себе, у всех высшее... Пензия вот персональная, поместного значения, да у жены кой-чё, а нам, старикам, много ли надо? Чё ты меня теребишь, чё тигасишь? У тебя вон ни единой колодки на пинжаке, а у меня гляди какой иконостас! А грамотами всякими старухе моей сундуки оклеивать надоело... Всё у меня есть, хорошо живем, ничего не скажу. А завтра будем веселяй. Вот только чё бы я ещё хотел? Чтобы подошёл бы ко мне лично сам Никита Сергеич, обнял бы вот так вот за плечи, посмотрел бы в глаза и сказал: Пётр Иваныч, ... твою мать,- когда же этот бардак-от кончится?!

Роберт Белов

Размещено 28.11.2002

 

Вернуться назад На главную страницу сайта Поиск Добавить в избранное


[an error occurred while processing this directive]
 

 Главная / Наша газета / 2002 г. / №11(56)