НОВЫЙ САЙТ ПРПЦ НА NEW.PRPC.RU





Главная / Наша газета / 2003 г. / №11(68)

НАША ГАЗЕТА "ЛИЧНОЕ ДЕЛО". 2003 г.

О газете
Архив

№11 (68)
Ноябрь

логотип газеты "Личное дело"

Память

Белый голубочек

Ничего неожиданного не случилось. Просто опять неприметно промелькнул целый год, в данном случае, по нашим отсчетам, год со дня кончины Алексея Решетова, и не отозваться на эту дату мы не могли.

Алексей Решетов Мы - я имею в виду его личных друзей в Перми, не так-то уже и многочисленных, и наиболее преданных читателей-почитателей его стихов. 29 сентября, в поминальный день, мы сошлись в зальце Госархива Пермской области, работники которого по собственному почину скомплектовали вполне душевную выставку фотографий и документов из тех скудноватых материалов об Алексее, которыми их фонды располагают. Главное, все было сделано с явной любовью и преданностью своему делу и культуре вообще, что выделяет библиотекарей, музейщиков и архивистов как ее признанных святоподвижников, о чем на встрече не раз поминалось.

Очевидно в иных местах, связанных с жизнью поэта, - в Свердловске, где он последние годы жил и где умер, в Березниках, какие считал своими родными и где по желанию и похоронен, все, ему посвященное, проводилось с большим размахом. Но уж как было - так было.

А нам оставалось лишь по вековечному русскому чину-почину с душою его помянуть, и мы отправились в магазин.

Отоварились. Вышли. Завернули за угол…

И тут же даже тормознулись слегка - все разом - от непривычности увиденного. Навстречу нам по асфальту в гордом одиночестве спокойно и независимо сам себе узбек и сам себе большой шел необычайной белоснежной чистоты голубь.

Не какой-нибудь там пегий злосчастный небесный Холстомер, а именно чистейшей масти-окраса пернатый Пегас, с горделивым, прямо буцефаловым, или канритовым, славным тем, что носил на себе самого короля Артура. ("Пегасу хочется в ночное К подпаску в розовом дыму. Не очень весело со мною В стране заоблачной ему. […] Ах, как вздыхает, как вздыхает Мой неприкаянный слуга, Покамест белыми стихами Не запорошены луга" - А. Решетов). От веку ушкуйский, зимогорский, ссыльный-пересыльный край наш чистопородием не избалован, и пернатое население города представляют в основном чумазо-серые сизари, возле булошных бабулями окормленные до омерзения, тошнотворные галки-вороны, даже у девственных горлиц незапятнанной небесной лазури-то не предвидится, а тут само белейшее их благородие, светлость-сиятельство, заоблачное высочество! И хотя он, нам уступивши дорогу, не чураясь своих привадившихся тут единоплеменников плебеев, постарался раствориться в их толпе ("Вот тебе вкусный сухарик, приятель. Он проглотил его в ту же минуту: " Вкусный сухарик! Большое спасибо!"), мы сразу догадались, какого именно посланца наряжал нам Господь. Безукоризненная белизна и крылатость показались мне благим стилевым ключиком вот для этого писания.

Множество у него прижилось певчих и непевчих: "солоушка вырезал гланды…", синичка, иволга, дятел, коростель, даже малопривлекательные совы есть и вран, то есть ворон: "Черный вран надо мною летал. Я подумал: - Ну вот и расплата. Но, признав во мне младшего брата, он клевать мои очи не стал".

Леха, по-моему, сам себе вырешил птичью свою символику, эмблематику и геральдику. (Кстати, черт знает что: пишу про все это 4 октября, признанное по всему свету Днем птиц). Это, конечно же, никакой не голубчик-голубочек, даже и самый что ни на есть белокрылый и белокровный; просто случай тут такой уж досужий нам выпал да песня мне старинная солдатская вспомнилась, а и то он в ней как раз-то и сизый. По стихам: "Свет звезды, которой закатиться, Ярок, торжествующ, небывал. Белый лебедь, прежде чем разбиться, Так поет, как сроду не певал. Что короче нашей жизни дивной? Этим чувством нам и надо жить, Чтобы было песней лебединой Все, что мы успеем совершить", 1963; "Белая лебедь над нашим предместьем Вдруг высоко поднялась. И превращается в траурный крестик, Все недоступней для глаз. О, до чего наши очи нечетко Видят далекий предмет. Вечно мы белое путаем с черным, Будто и разницы нет", 1987. И годом позже, на мой взгляд очень важное: "Собрать бы последние силы, Склониться над белым листом И так написать о России, Как пишут о самом святом. Она тебе зла не попомнит. Попросишь прощенья - простит. Настанет твой час - похоронит. Приидет пора - воскресит".

Вот: белый лебедь - это, видимо, уж и как есть про него. Немного забегая вперед, скажу: журавли тоже Лехина птица, и тоже наверняка загодя белые, хотя цвет их у него нигде и не оговаривается; просто после знаменитого гамзатовского "не в землю нашу полегли когда-то, а превратились в белых журавлей" пользоваться таким эпитетом всуе было бы неловко. Но о журавлях - потом.

В приведенных стихах есть почти все, чем я хотел бы воспользоваться здесь. Есть взаимоприсутствие жизни и смерти. Еще: о России, как о самом святом, и собрать бы последние силы - чтобы было песней лебединой все, что мы сумеем совершить, - пожизненные ипостаси. Как и его почти персональное понятие "белый лист". Его особенное светоискание и светолюбие, вплоть до знаменитого: "Светолюбивы женщины. Они Не могут пыль на стеклах окон видеть, Им докучают пасмурные дни, их грубым словом так легко обидеть. И светоносны женщины. Нельзя Представить даже, что за темень будет - Исчезни вдруг их ясные глаза и маленькие матовые груди" или "…- Что у тебя на сердце? Уж не тьма ли? Возьми немного света моего…". Как антипод то прозрачной, а то призрачной белизне, конечно же черная злоба, но и не только какой-нибудь там простецкий черный вран, если такое бывает, целое черное многоцветие: "Я помню: С тихою улыбкой Скрипач, что на войне ослеп, Водил смычком над темной скрипкой, Как будто резал черный хлеб…". И вот - кристальная, почти стерильная, а то и тоже многоцветовая белизна. В результате - в том числе и за счет такой контрастности - возникает некая специфическая графичность, кристаллическая прозрачность начертанного. Черно-белое кино. Или уж сама русская жизнь, ежели взять на просвет. Только она-то все почти время, и вот сейчас опять тоже, строилась по принципу паскудной игры - черно с белым не берите, да и нет не говорите…

Вы поедете на бал?

В 63-ем, когда он сочинил про белого лебедя, знаменитый одноименный печально нарицательный карцер в соликамской зоне, где сколькие-сколькие не по разу вывали дикими лебедями до того как дошибут, еще не был оборудован, и Лешка тут ото всякой вины свободен. А то лучше бы уж сознавал себя белым голубчиком.

Он был белою вороной, - вот кто он. И находились такие, кто это понимал или, скорее, чувствовал. С обеих сторон зрения, причем у недоброжелателей нюх был острее.

Что он не от мира сего, схватывали все и сразу. Девочки и мальчики считали его маленьким, хиленьким и бедненьким, всячески с ним заигрывали, и он с ними не без удовольствия во всякие куклы-клетки играл, менты, когда случалось, удивлялись его тихому упрямству и сопротивляемости и даже побаивались, подозревая за этим чью-нибудь шибко мохнатую лапу, а крутые березниковские "химики", тоже, конечно, считая доходягой, но, много что чуя, уважали и не трогали. Да пацаном голопятым он сопли на кулак мотал по ссыльным зонам-баракам, и тамошняя житуха чему-чему, но уж всяческим херовинам научит. А в так сказать партикулярной жизне? Добрую-недобрую пару десятков лет он был в упорной молчаливой ссоре с Витей Астафьевым, сдружились опять они уж в последние годы, после того как Виктор - причем публично! дорогого стоит! в повести "Так хочется жить!" и без каких-нибудь понуканий со стороны - признался в былой своей несправедливости.

Но что Виктор? Если он в былое время и навредил Лешке, то очень косвенно, разве только там, что дал кому повод сказать где-нибудь: вон и Астафьев его поносит. А была у Рещетова длинная и мучительная история, сил и выдержки от него потребовавшая крупно.

И слова ведь его служивыми бездарями, где молчком-тишком, а где и в открытую, тоже воспринимались как не от мира сего. Однажды в газете "Звезда" появилась погромная статья, обвинявшая Решетова - буквально! - в чрезмерной элегичности. Похохотать бы, да не шибко веселые стояли времена. Мы пытались Лешку спасти. Дима Ризов поперек обязательной коммунистической субординации напечатал в комсомольской "Молодайке" поддерживающую защитительную статью, мы с Левой Давыдычевым подбили редактора журнала "Урал" Вадима Очеретина скорехонько тиснуть большую подборку лехиных стихов; Вадим даже и превзошел наши чаяния, по собственному почину еще и пришпандорив заголовок крупешником, чуть ли не какого-нибудь там афишного кегля, - ЭЛЕГИИ. Никакие такие демарши наши конечно же не подействовали: как Очеретин был ретив потому наверное прежде всего, что ему, свердловчанину, Пермский обком КПСС приходился, как теперь выражаются, по барабану, так и в Перми никакой "Урал" был не указ; а "Молодушка", понятно, помнится схлопотала нехилую нахлабучку, внеочередную, - за поползновение обскакать и обоссать высшую свою иерархическую инстанцию.

Халуевских недоброхотов среди разного рода чернильных червей - приказной строки Лешке хватало, хотя откровенных-то недружелюбцев вроде бы и не было? И, казалось бы, все в его стихозах яснее ясного, прозрачней прозрачного, кристальней кристального и чище чистого. Любой прямой политики и даже намеков в предлагаемых вещах он сам шарахался - в целиком битой властью семье рос, и сам-то уж отнюдь на рога не лез, к тому же и понимая, что, чтобы противостоять всей неправде и несправедливости жизни, одного только мужества еще недостаточно. Но все равно он ими - и совершенно справедливо! - причислялся к породе явных белых ворон. Не пойманный не вор, но… Ну не такой он, как все. Или какими должны быть все. Ну нету у него громоподобных бугаеголосых и, одновременно, слюнявых и гунявых телячьих восторгов нашей действительностью, - а, может, и вовсе не умеет, а!? - ну не торопится он восхвалять советский образ жизни, его всемирно известные достижения и ни досмертисталинских ни послесмертисталинских так называемых вождей. Не пойманный, конечно, но… Что-то чудится под его яснее ясного строчками, что-то слышится родное в тихих песнях ямщика, то ли у него шубу украли, то ли он шубу украл. "Рыболов ли взят волнами, али хмельный молодец, аль ограбленный ворами недогадливый купец?", "…Литовскую он шляхту с собой ведет, и воеводы наши передаются в ужасе ему! Кто этот вор, неслыханный и дерзкий?". Ну, а ежели он еще и потаенный государев вор, изменщик и бунтовщик, тогда и никакой поимки с поличным, и никакие доказательства вообще не нужны.

Тихой сапой они зажали ему издание книжек, пытались вообще мешать печататься. Лет на восемь. Полагая, видимо, что с придавленным шлангом и он тоже станет как все.

Вот эдак вот и пила тощая лешкина тень стихотворца тенью кружки свою горьковатую участь.

Его злополучные элегии - в чем их кромольность? Все решетовские рукописи просвечивались на этот предмет, подчеркивались и подсчитывались эпитеты грустный, печальный, унылый, подтягивая произведение под политизированный термин-параграф Упадничество. Судите. Вот одна из самых его "элегиозных" вещей: "Эти тихие речки под тонкой слюдою, Это пламя осин при клубящейся мгле, Этот стог на лугу, как с нехитрой едою Чугунок на шершавом крестьянском столе… […] В путь-дорогу пора перелетному клину, Полегли камыши на глухих рукавах… Не печалься, мой край, я тебя не покину, Я в России живу не на птичьих правах".

Но, так или иначе, всякими усилиями и лазейками его приверженцы добились того, что, к середине семидесятых, продолжать не издавать Решетова - в полуродимой-то Перми! - стало уже моветоном. Однако дуракам неймется, и оные, пользуясь видимостью лешкиной беззащитности и безответности, продолжали его зажимать, кромсать и черкать. Редакторы Гашева с Зебзеевой и еще кое с кем, кто реальных возможностей не имел, в тех обстоятельствах сломить такое обыкновение-поветрие были не в состоянии. Да и опасным тихонький Лешенька слыл; перестраховщики правильно подозревали почти в каждой его строке какой-то глубинный смысл, придающий ей отнюдь не однозначное звучание.

Как-то перед выходом его сборника, когда книжка была уже сверстана, тогдашний главный, спохватившись, решил еще раз прочистить текст, от греха. И тогда кроткий-безропотный Лешенька заявил, что ничего изменять боле не даст, в противном случае возвернет аванец и запретит издание.

На такую прыть за всю советскую и несоветскую историю существования издательства отважились лишь считанные единицы, и то я так догадываюсь, но назвать никого не сумею, не знаю.

А пока ему зажимали кислород, Лешка, не привыкать стать, как всегда вкалывал на своем калийном комбинате, выколачивая себе подземный стаж. К выходу на пенсию у него - подземных! - было вроде бы 34 годика. Поначалу я иногда удивлялся, откуда у него такая стойкая нелюбовь ко громовидным словесам, признает же он, допустим, Маяковского, Смелякова, Радкевича, но побывавши пару раз на его производстве уразумел, что ему, видимо, просто-напросто с лихвой хватало ежесменных подземельных потуземельных грохото?в и барабанов камнедробилок родимой солемельницы. Но время от времени он все же поддразнивал всевластных оппонентиков запредельными парадоксами, на грани фола: "Был когда-то я парень не промах, друзья, И какая беда не приди - И себя, и других успокаивал я: Наихудшее - все впереди. / Покосился мой дом, развалилась семья, Сердце мышью скребется в груди, Но еще не развенчана правда моя: Наихудшее - все впереди. / Дождь устало танцует на кучах гнилья, Ни луча, хоть глаза прогляди. Ничего, ничего, дорогая земля, Наихудшее - все впереди… 1973".

(Воспользуюсь случаем - есть чем! - погордиться, что стихотворение подписано мне; знаю даже, что в первоначальном варианте оно было озаглавлено так: Роберту Белову из Роберта Бернса. И, коль пошла такая пьянка, за десяток лет перед тем Леха презентовал мне еще одно, тоже по-своему знаменательное: "Уж если я умру и не воскресну, Не превращайте комнату в музей, Не берегите трость мою и кресло, А берегите всех моих друзей. Друзья расскажут коротко иль полно, Каким я был. Вы можете судить, Не милуя покойного, но полно По рюмкам и подсвечникам судить. И помните, что близкие не вечны, Спешите к ним за истиной, пока Мои же разгулявшиеся вещи Меня не распродали с молотка".

Когда Астафьев пробовал протолкнуть Лешке Госпремию, аргументом он приводил стихи "Не плачьте обо мне: я был счастливый малый. Я тридцать лет копал подземную руду. Обвалами друзей моих поубивало, А я еще живу, еще чего-то жду. […] Не плачьте обо мне. Я сын "врагов народа", В тридцать седьмом году поставленных к стене. В стране, где столько лет отсутствует Свобода, Я все еще живу. Не плачьте обо мне". Виктор говорил, что их одних достаточно, чтобы стать одним из самых серьезных поэтов России. И не плачьте о нем. Он действительно был счастливый малый. Даже если, по его ж утвержденью, наихудшее - все впереди.

Летите, голуби, летите…

Роберт Белов
Размещено 28.11.2003

 

Вернуться назад На главную страницу сайта Поиск Добавить в избранное


[an error occurred while processing this directive]
 

 Главная / Наша газета / 2003 г. / №11(68)