НОВЫЙ САЙТ ПРПЦ НА NEW.PRPC.RU





Главная / Наша газета / 2004 г. / №5(75)

НАША ГАЗЕТА "ЛИЧНОЕ ДЕЛО". 2004 г.

О газете
Архив

№5 (75)
Май

логотип газеты "Личное дело"

Архив писателя

Ковчег интеллигентов
(Воспоминания о кухнях)

Помните из "Русской интеллигенции": "Вьюга свищет пастушьей свирелью, И давно уложили детей, Только Пушкин читает ноэли Вольнодумцам неясных мастей…" и "…Сколько было великих вопросов, Принимавшихся всеми всерьез!"?

Разумеется, я был завсегдатаем нескольких пермских кухонь: Давыдычевых, Гашевых, Иришки Христолюбовой-Гриши Мещерекова, где говорили все и обо всем. Домнина, сперва в избенке на Висиме: однажды кто-то то ли балуясь, то ли в сердцах ткнул во вспухлый пласт многодавних обоев на стене - и кулак вознесся в воздусях прямо на улке. Если кто теперь помнит? - Граевского.

Превращенная в сплошную коммунальную кошачью кухню однокомнатная квартирешка взаправдашней княгини О.А. Волконской, вернувшейся в 60-ых в Россию из забугорья. А я при Ольге Александровне числился нештатным консультантом по советской действительности, - СД, как ее нарек Авенирка Крашенинников, - со всеми истекающими оттуда последствиями. О.А., хотя бы внешне, советской власти была совершенно лояльна, даже до конформизма, разве что СД ее порой обескураживала и озадачивала, но на наши злодейские зло вещие выпады не реагировала никак; не потому, чтобы не хотела или не смела возразить, а потому, что ею с детства был впитан постулат: всяка особь иметь право иметь собственные мысли и право их выражать, так что на той кухне нам дозволялось почти столько же, сколько кошкам.

Мало того искренне патриотической, но прямо просоветски настроенной семье не дозволено было поселение в Москве, Питере, "а также в Столицах Союзных Республик", в ими самими - наобум - выбранной Перми Ольгу Александровну, работающего писателя, автора "там", в Аргентине довольно шумного романа… ладно, ляд с ним, с романом, он про белоэмигрантов, но вот монографии о Пушкине… лях и с нею: Пушкин арап, а книжка опять то ли на французском, то ли на испанском, но вот первые переводы с русского на какие-то из забугорных, О.А. свободно владела по крайней мере тремя, французским, испанским и чешским. Ее со старухой матерью и взрослой племянницей впихнули гнездиться в двадцатиметровую хрущовку.

Моя кухня почти не посещалась почти никем. Потому прежде всего, что длительное время ее не было. Зато о свою пору быстрехонько образовались детишки, и на 11-и метрах не шибко разбежишься. А потом просто не стало привычки. И я, призывностью горя, с легкой той руки - сарынь на кычку-едреный лапоть - пошел слоняться межкухонной коровой.

Зато, вспомнил вот, в своей-то однажды получил афронт и полную фиаску в момент, который в некотором смысле мог бы стать некоей апогеей и апофеозой. В самом начале щестидесятых, если не в самом шестидесятом, Витя Астафьев задумал свою "Пастуха и Пастушку", только-только сделал первые наброски, решил их опробовать вслух и кроликами в охотку назначил меня и Нольку (Арнольда) Ожегова. Надежда, тогдашняя моя жена, с дочерью куда-то в те дни уезжала, комнатушка оказалась в нашем полном распоряжении, и мы отправились ко мне на 2-ю Рыночную, на Шпальный. Предварительно, конечно, шандарахнув по малой, а я, поддавши еще до того, видно, из жадности и куражу. И позорно задрых посреди читки, А хрена ли нам потому что? - никаким авторитетам я, видать, от рождения не был подвержен, по устремлениям своим тогда считал себя убежденным щелкопером - что мне чей-то чужой Пастух, поскольку меня еще никакой такой собственный петух ни в которо место не клюнул. Витя тогда мне ничего не сказал, но наверняка затаил некоторое встречное хамство. И поделом. Тем более что как раз тогда я был принят редактором книжного издательства, и такое мое паскудство было помимо прочего и вполне свинячей неблагодарностью. Да и простое, мужицкое: пей, да дело разумей. Витька-то был старше меня на восемь лет - и на всю его окопную войну.

Но каяться сегодня уже не перед кем.

Без всяких метафор - трущоба, каменная кухня по-черному, практически неотапливамая, с гнилым полом и крошащимся кирпичом стен, где обитала с семьей прекрасная поэтесса Нинуся Чернец; в двух каморках, которые компетентные начальники считали жилыми, тоже, правда, с несокрытой натяжкою, местились нинины дочка и полупарализованная мать лет восьмидесяти, бывшая сельская учительница, награжденная орденом Ленина, а законный Нинкин мужик Лесик из конуры-катакомбы своей в те парадные покои, светлицы-горницы вообще, по-моему, никогда не вылазил, разве что занесет воду-дрова; мудрено ли, что при таком житье он сам себя траванул, а Нинуська, едва переживши мать, но все же вырвав с запоздалым вмешательством писательской организации сносную квартиру, посетовавши, что матушка так ни разу и не выкупалась в ванне, быстренько от всех душевных перегрузок перекинулась тоже, поживши в своей ра-аскошной фатере всего скольно-то месяцев, за несколько недель до совершенно нежданной кончины принесши Наде Гашевой в издательство рукопись нового сборника стихов и не дотянувши трех годков до пятидесяти.

Да, вот еще, художники - особая статья. Причем я беру разновидность только пермских, поскольку иногородних знаю (теперь уже - знал, к прискорбию) всего лишь нескольких. А, поскольку моим знакомцам среди вот этой ровни-братии, покуда не поперемирали, число и имя было тьма темей, также тьма тем, словом батыева несусветная несметная тьма тьмущая, хотя бы перечислить даже наиболее приметных из них попросту невозможно, привожу только то, что к моей теме же первым и подвернется.

Их кухни обычно представляют собой совмещенный узел - с рабочею мастерской. Выгороженный угол или же просто пристенный столик с плиткой, электро-или газовой, стационарной или переносной. У наиболее выдающих или пробойных, кому достались помещения вполне полусовременные в высотках на Попова и возле ЖД поселка, - там целые аппартаменты, с комнатами для отдыха и всякими положенными прибамбасами. Соответственно, можно понять, и кухнедержатели были, иногда до абсолютности напрочь разнокалиберные, разноправные, разнонравные и разнохарактерные буквально во всем. Иногда - парадоксально - кроме таланта. Женька Широков, Сашка Репин, Рудка Пономарев Ну, тут все же… Фыркая друг на дружку по всяким разным разностям, они безоговорочно признавали друг за другом бесспорный професионализм. Безусловными антиподами по всем статьям были отсидевший диссидент Рудик Веденеев и почти всегда прочно ангажированный властями Толька Уральский, изящно закамуфлировавший непритязательную родовую фамилию.

А то вот еще два ветхих барака-баркаса-ковчега с семьюдесятью семью парами чистых и нечистых в нашем граде-кипеже известной Кисловодской-Горьководской, потому как тама рядышком с теми очинно злачными барками-баржами заплывал еще и алкашный диспансер, того же самого барочно-порочного стиля. Шлепали они все то ли в кильватер один другому, но всяк самостийно. Причем в каждом чуланчишке-конуре и камбузишко свой, с собственными техусловиями, мюней и губошлепами-гурманами чревоугодниками завсегдатаями. Этакая такая тебе губчатая-пористая, но непотопляемая сложно сочиненная и не менее сложно подчиненная коммуналка. В России, еще до того как общественные поварни одно время начали называться кухмейстерскими, то есть кухнями каждая со своим собстыенным мастером, шефом, поваром, их называли приспешнями. Есть тут намек и на глагол приспичивать, но главное, видно, в том, что, стало быть, и всякая кухня такая и всяк маэстро ее тоже были окружены и своими приспешниками. Сколь все оно причастно сумаспятившему Поприщину, соображайте. Такие, верно что, мастерские-кухмейстерские, каждая со своим собственным шефом-поваром по блюдам-запросом. Собственно, "клубы по интересам". Это в полной мере относится к тем утлым караблишкам-суденышкам, что до сих пор еще палькаются по Горьководской. Там, и вроде бы вполне как мирно, потому что Валя скандально ссориться вообще по-моему не умел, сосуществовали тихий добрейший философ Валюша Смирнов, всегда готовый на услугу другому, даже если она ему самому в большую докуку, автор добрейших пейзажей, и, например, Мишка Курушин, выбрызгивавший свою всяко разную артэнергию во все какие только есть стороны. Там сейчас тихая пристань Радика Мустафина, скульптора, моего уже старинного среди художничков друга.

А поскольку и там и тут гужевалась фронда, вольнодумцы, но неясных мастей, иные из них, с переменным успехом и разной степенью интенсивности в зависимости от момента, временами и грызлись промеж собой, самоеды. В общем, дают там жизни зверь зверюшке, рак лягушке, муж жене, ванюшка нюшке, при луне, кто на елке, кто под елкой…Работают, между прочим.

Сколько такое ни покажется странным, кухни, именно кухонных посиделок не упомню у Астафьевых в Перми. В Вологде - да; в Красноярском Академгородке тоже, вероятно, да; Чусовой, Быковка, Овсянка само собою: в тех домиках кухня вообще основное помещение. А тут дело было видимо в том, что Марья, набедовавшись по чусовским халупам, в Перми из кожи вон хотела наладить быт покрасивше и, коли жилплощадь теперь позволяла, обихаживала гостей, как и положено, в "гостиной", в "столовой", в "зале", или как там уж ее еще, - в проходной трехкомнатной стандартной хрущобы на пятерых взрослых одним словом; на кухню - это уж когда припрешься в одиночку и татаром нарвешься на семейное снеданье-едьбу-трапезу. Остальное - не жиже чем у московитов.

Знавал я и кое-какие столичные кухни. Давным-давно и сразу две в одном и том же округе: в Кунцеве у Маркони Соболя и у бывшего нашего земели, изгнанного из универа кандидатика, а в Московии доктора-профессора, завкафедрой истории экономики в Плешке Стасика Сметанина на Волоколамском шоссе. Но, уж не подумайте, - и в центре тоже: к тому времени у Фрейдиных, прямо на Новом-Старом Арбате, в самом Хлебном переулке. На 1-й Тверской-Ямской, тогда еще неоспоримой Горького, возле Белорусского - у Вильгельма Левика, только уже у его вдовы, коренной московской актерки Татьяны Васильевны Брагиной, тоже теперь уж покойницы. На Кирова (Мясницкой) прямо напротив главпочты, рядышком с ароматнейшим чайно-кофейным магазином, в знаменитых домах ВХУТЕМАСа у Лии Лазаревны Соломянской, бывшей пермячки, но стародавней, - первой жены Гайдара; кухней как кухней там зааправляла хлебосольная и сердобольная, по возрасту едва ли не старше хозяйки, но для всех от мала и до велика просто Шурочка; знаменитость, мы про нее и с Марком Соболем, и с Юлечкой Друниной вспоминали; туда, к матери, а иногда прямо по приезде интересных ему людишек, в том числе пермяков наведывался и Тимурка.

Роберт Белов
Размещено 06.06.2004

 

Вернуться назад На главную страницу сайта Поиск Добавить в избранное


[an error occurred while processing this directive]
 

 Главная / Наша газета / 2004 г. / №5(75)