НОВЫЙ САЙТ ПРПЦ НА NEW.PRPC.RU





Главная / Наша газета / 2004 г. / №9(79)

НАША ГАЗЕТА "ЛИЧНОЕ ДЕЛО". 2004 г.

О газете
Архив

№9 (79)
Сентябрь

логотип газеты "Личное дело"

Судьба

Верните маму!

Нана Кашлявик. Фото Владимира Шитринкина Осенью 1937 года в передачах пермского радио перестал звучать привычный для пермяков голос диктора Наны Кашлявик. Ее неожиданно уволили под предлогом сокращения штата радиоредакции, что было явно надуманным поводом. Но она не стала обращаться в суд, а, имея педагогическое образование, поступила на курсы переподготовки учителей начальной школы. Слишком уж накалилась обстановка в небольшом коллективе радио редакции и радиоузла. Направленные туда горкомом партии старые коммунисты И.В. Зенков и сменивший его А.А. Шаврин получили задание очистить аппарат от классово-чуждых элементов. Обычная критическая заметка в стенгазете, редактором которой она была, против техника и комсорга Тарасова расценивалась как враждебная вылазка, а отрицательное мнение по поводу расстрела маршала Тухачевского, высказанного Наной в случайном разговоре, стало поводом для докладной в Ленинский райком партии. Как председатель профкома она не мирилась с разгильдяйством, а директор радиоузла считал, что это шельмование пролетарских кадров. Словом, уволили. После окончания курсов начала было работать в школе, но не долго пришлось… Наступило 17 декабря печально известного 1937 года.

В квартиру №13 на Долматовской, 1 громко постучали, и этот стук разделил всю жизнь Наны на "до" и "после". Ее младшая дочь Ирма через 67 лет написала нам из Москвы: "Арест мамы я помню в деталях и обыск (а тогда мне был 6-й год). Была страшная стужа. Пришли почти ночью (под утро), было темно, и мы спали. Пришло двое и понятой - домком Внутских. Зверствовал один - его наглую морду я бы, кажется, сейчас узнала. Он заявил, что мама - дочь какого-то польского короля Сигизмунда, на что дедушка (отец мамы) в отчаянии поворачивал голову мамы, чтобы этот подонок убедился, что у них и внешнее сходство и профиль один. Он говорил: "Это я, я отец, разве не видите?" Я отчетливо помню, как хватала за галифе эту мразь и кричала, что буду летчиком и разбомблю этого дядьку "Рот фронт!" - кулачок вверх (тогда мы Испанией бредили). Наши детские письма Буденному (мы его приглашали к себе на Новый год), ноты, белье - все почему-то выбрасывалось на пол, топталось. Тетя Оля (это я тоже помню сама) просила, чтобы взяли ее, так как у сестры дети, а им все равно, кого брать. Ее и бабушку грубо оттолкнули так, что они обе повалились, мама в это время уже надела пальто, обнимала меня, Ляльку, всех вместе и говорила: "Я скоро приду, это ошибка, страшная ошибка".

Но довелось вернуться домой Нане Кашлявик только через пять с половиной лет. О ее трагической судьбе писали неоднократно, последний раз в книге "Говорит и показывает Пермь", изданной к 75-летию областного радио и 45-летию Пермского телевидения в 2002 году. К сожалению, в ней, как и в предыдущих публикациях, не обошлось без домыслов, потому что мало кто из журналистов заглядывал в архивное дело по обвинению ее по двум пунктам зловеще известной 58 статьи Уголовного Кодекса, хранящееся в Государственном общественно-политическом архиве Пермской области. В нем подшиты и голубенькая бумажка - ордер на арест, и решение Особого Совещания при НКВД -"10 лет исправительно - трудовых лагерей за принадлежность Н.К. Кашлявик к шпионско-диверсионной организации", все материалы следствия. Впрочем, расследование фактически не проводилось: чекистам достаточно было заполнить всего девять типографских бланков, чтобы по "законному" решению Особого Совещания отправить Нану на десять лет в архангельские леса, неведомый "Каргопольлаг". И даже оказавшись в Липовском отделении одного из островков архипелага Гулаг, она не знала, за что же так сурово наказана, не подозревала, какой в отношении ее пермские чекисты совершили гнусный подлог.

Допросили Нану через 12 дней после ареста, под новый 1938 год. Следователь задавал стандартные вопросы по биографии, писал долго и старательно. Она не могла и подумать, что признание ее деятельности в шпионской террористической организации, замыслах взорвать в нужный момент радиоузел, о передаче главному шпиону секретных шифров радиотелеграмм, о мощности передающей станции и прочее уже написано и лежит на столе следователя. Нужна была только ее подпись. Она поставила ее, считая, что расписывается за биографические данные, которые так подробно записывал энкэведешник.

Через несколько дней ей объявили об окончании следствия. Обвинительное заключение было кратким: а) обвиняется в том, что с 1937 года являлась участницей террористической организации; б) по заданию данной организации вела шпионско - диверсионную работу. Особое Совещание волокиты не допускало. 21 февраля 1938 года решение было вынесено. Этап из Перми в Каргопольлаг также сформировался без промедления (12 апреля 1938 года). Дело Кашлявик Н.К. № 21674 сдали в архив.

Ошеломленные горем родители Наны - Кирилл Матвеевич и Мария Ефимовна - не могли смириться с чудовищной несправедливостью. Они писали письма, адресуя их сначала прокурору и начальнику НКВД Свердловской области, а потом в московские адреса - наркомам Берия и Кагановичу, председателю Верховного Совета СССР Калинину, главному прокурору СССР Вышинскому, и, наконец, "вождю всех времен и народов". Так 31 января 1938 года Кашлявики писали в Кремль: "Родной товарищ Сталин! Полтора месяца назад была арестована наша старшая дочь Кашлявик Н.К. Мы не знаем, за что она арестована… Мы хотим, чтобы дело было беспристрастно расследовано. Мы не верим, чтобы в нашей стране возможно было осуждение ни в чем не повинного человека. Мы еще раз просим вернуть нам нашу дочь, а советскому обществу честного гражданина и работника". Они свято верили в справедливость, но читали эти письма люди, которые неизменно пересылали их в Пермь, в городской отдел НКВД. Читаешь строки этих писем сегодня - и ком встает в горле: какие убедительные слова находили простые люди, чтобы доказать невиновность дочери, вызволить ее из беды. Позже искренние письма в защиту Наны в разные адреса писала ее сестра Ольга, работавшая учителем. В деле и пронзительные по содержанию детские письма малолетних дочерей Наны, которые способны, кажется, были тронуть самые зачерствелые сердца. Так, в письме в Президиум Верховного суда СССР они пишут: "… Мы теперь совсем сироты - у нас нет ни папы, ни мамы, папа умер в 1931 году. А маму отняли у нас ни за что. Зачем нас лишили самого дорогого - взяли от нас нашу маму? Теперь у нас осталась одна бабушка, а дедушка с горя умер. Помогите нам вернуть нашу маму".

Осенью 1938 года образовалась Молотовская область, было создано областное управление НКВД. Письма Кашлявиков пересылались в это управление, рассматривали их новые люди. И, поскольку из Москвы письма продолжали поступать, было решено, наконец, запросить дело, давно хранившееся в архиве НКВД.

Нашли агента по кличке "Граф", по донесению которого Нана попала в поле зрения оперативников. Им оказался директор радиоузла А.А. Шаврин. Допросили и следователя Рычина. Он без обиняков признался, что действительно обманным путем получил подпись Кашлявик под сфабрикованным протоколом ее допроса с признанием в шпионаже и подготовке к диверсии. Такая практика была, видимо, обычной у чекистов, но когда Рычин почувствовал, что придется отвечать, выдал "заказчиков" этой провокации. В своем малограмотном объяснении он пишет: " Не помню точно, Каменским Афанасием или Зыряновым Иваном бывшими работниками Пермского ГО НКВД был составлен черновик протокола, который мне было предложено этими работниками переписать на бланку протокола допроса в присутствии арестованной спрашивая у ее о автобиографических данных. Таким образом я и проделал. Протокол допроса Кашлакова подписала за автобиографические данные".

Таким же образом сфабриковали дело о польской диверсионно-шпионской организации в Перми, руководителем которой назвали человека по фамилии Бальбот и арестовали его. Если была организация, должны быть и ее участники. Так их выбор пал на Нану Кашлявик. На ее беду при выдаче паспорта паспортистка по ошибке указала ее национальность "полька". Исправить ошибку в паспортном столе отказались, как ни доказывали, что у русских родителей родная дочь не может быть полькой.

Всю тройку (Рычина, Зырянова и Каменских) арестовали, возбудили уголовное дело по факту провакационного ведения следствия, этапировали в Москву. Написали ходатайство в Особое Совещание о пересмотре дела Кашлявик Н.К. Было это в конце 1939 года. Объявили об этом матери Марии Ефимовне, появилась надежда на освобождение Наны из лагеря.

Но не тут-то было. Московские начальники из секретариата Особого Совещания не торопились дать ход делу. Они решили провести доследование, хотя виновники незаконного осуждения Кашлявик были наказаны в уголовном порядке.

В Каргопольлаге из допроса оперативника Нана, видимо, впервые узнала, в чем ее обвиняют, услышала фамилию главного польского "шпиона" - Бальбот. В Молотове допросили директора радиоузла А.А. Шаврина (сменившего на этом посту И.В. Зенкова). Оба говорили уклончиво и неконкретно. Смехотворными кажутся сейчас их политические обвинения: "…во время важных радиопередач диктор Кашлявик "искажала" звук или прерывала их, вела несоветскую работу в коллективе", "была политически развита, но выступать в моем присутствии не решалась" и тому подобное.

Видимо, о ходатайстве об отмене решения Особого Совещания Нане стало известно из письма родителей. Она жила ожиданием освобождения, и полная неизвестность приводила в отчаяние. Свидетельством этому ее письмо в приемную НКВД: "Я прошу одного. Если вы найдете, что я преступница, то уничтожьте меня. Жить в заключении с сознанием своей невиновности больше не могу. Больше нет ни моральных, ни физических сил".

Но, слава Богу, силы еще нашлись. Ее наверняка поддерживали морально весточки из дома, думы о дочерях, письма и двукратное посещение лагеря Саввушкой. Остался в ее прежней жизни человек, который любил ее - С.М. Гинц. Он был из той же компании "редакционных ребят", молодых работников газеты "Звезда", что и покойный муж Павел Варасов, которого А.П. Гайдар в переписке с Б.Н. Назаровским называл Пашей Большим.

Началась война, доследование, казалось, заглохло, и никому не было дела до ее страданий. Но все же медленно, как видно из материалов архивного дела, бесчисленных запросов, поручений, отношений, протоколов допросов и справок об отсутствии компромата на заключенную Кашлявик Н.К., дело продвигалось. Бумаг накопилось уже во много раз больше, чем потребовалось для осуждения (помните - всего девять безграмотных казенных бланков).

К трем довоенным прибавилось уже два военных года - половина назначенного для заключения срока.

Родных мучило теперь одно: когда же придет обещанное освобождение? Подрастающие дочери Ольга и Ирма писали все осмысленнее и тверже. В письме в прокуратуру СССР они пишут: "Теперь мы обращаемся к вам с просьбой - не бросайте это письмо, отыщите дело мамы, которое лежит в НКВД. Верните нам маму, мы без нее больше жить не можем. Не мучайте нас и маму". Сестра Наны Ольга Кашлявик в мае 1943 года также пишет в Москву: "…Неужели мало слез в такое трудное для всех время, чтобы еще прибавить горя? Убедительно прошу вернуть мать детям". До освобождения оставалось уже недолго. В марте 1943 года зам. начальника Молотовского УНКВД Петров утвердил Заключение для пересмотра Особым Совещанием дела Н.К. Кашлявик. В июне этого же года произошел редчайший случай отмены неправосудного решения. Нана вернулась домой.

***

Мы были знакомы с Наной Кирилловной в последние два десятилетия ее жизни. Высокая, стройная пятидесятилетняя женщина была совершенно седой, и все-таки трудно было представить, какой мученический путь ей пришлось пройти. После ареста - многочасовое стояние на ногах в битком набитой камере, выбитые зубы, карцер. Можно только догадываться, что пережила и перечувствовала эта женщина в лагере, где была своя формула жизни и бытия. Рассказывая иногда об этом, она курила одну папиросу за другой. Вспоминала жуткие морозные дни на лесоповале, где плохо одетые заключенные застывали как сосульки; работу в лагерном медпункте, где приходилось лечить уголовников - членовредителей; как участвовала в организации театра из заключенных, в котором был оркестр из бывших профессиональных музыкантов, а театральные костюмы кроила без лекал и шила портниха, ранее работавшая в ателье для кремлевских обитателей. В репертуаре театра были даже пьесы из классического репертуара. В дни представлений "артисты" могли не выходить на работу, что несколько облегчало их участь. Как пишет дочь Наны Ирма: "Маму выручал голос. Как она пела! А какие удивительные организаторские способности были у нее! Уже после освобождения мамы к нам заезжала тоже отсидевшая срок Вера (очень недолго была водителем (шофером) Сталина), которая рассказывала, как мама сплачивала коллектив женщин, в любой работе они шли за ней". Так благодаря своему интеллекту и стойкому характеру не погибла она в лагере, сумела выжить. Профессиональный диктор, педагог начальной школы, она была превосходным рассказчиком, знала на память много литературных произведений. Это не раз выручало ее в экстремальных ситуациях, возникавших в камерах с уголовницами, куда сажали и политических.

После освобождения Нана Кирилловна работала воспитателем в детском саду. Творческая натура, она проводила много интересных, часто показательных мероприятий со своими воспитанниками. Будучи на пенсии, душевное тепло отдавала внукам - детям Ирмы, приезжавшим к ним летом. Много читала и занималась с ними. Жизнь подарила ей счастье любви и заботы о Саввушке, которого она боготворила. Была верной помощницей во всех его литературных и редакторских делах. Имея скромный семейный бюджет, умудрялась разнообразно и вкусно готовить. Много лет готовила мужу диетическую еду, так как после операции на желудке он питался как ребенок - часто и понемногу. Выхаживала его после очередного инфаркта. Их взаимная любовь была, поистине, врачующей.

Он ушел из жизни раньше ее. Понимая общественную ценность его творческого наследия, документальных свидетельств подвижнической работы в журналистике и литературе, Нана вместе с его сестрой Фанни подготовила к сдаче в Государственный архив Пермской области все материалы личного фонда С.М. Гинца. Он содержит 862 единицы хранения. Откладывая из своих мизерных пенсий по 3 - 5 рублей, эти благородные, любящие женщины сумели поставить ему на Южном кладбище мраморный памятник, на котором высечены слова "Любимому. Журналист С.М. Гинц (1903 -1974). На ее же могиле, что на Северном кладбище, пока растет только трава.

Л.Г. Ширинкина
В.М. Ширинкин
Размещено 10.10.2004

 

Вернуться назад На главную страницу сайта Поиск Добавить в избранное


[an error occurred while processing this directive]
 

 Главная / Наша газета / 2004 г. / №9(79)