НОВЫЙ САЙТ ПРПЦ НА NEW.PRPC.RU





Главная / Наша газета / 2004 г. / №10(80)

НАША ГАЗЕТА "ЛИЧНОЕ ДЕЛО". 2004 г.

О газете
Архив

№10 (80)
Октябрь

логотип газеты "Личное дело"

Личный опыт

Записки арестанта

Роман Юшков Автора этих записок Романа Юшкова особо представлять не нужно. Руководитель группы "Зелёная Эйкумена", лидер экологического лагеря против утилизации твердотопливных ракет "Пермь-2004" в течение минувшего лета трижды оказывался за тяжелой дверью спецприемника, где отбывал сроки за административные правонарушения. На днях Пермский областной суд признал, что Юшков незаконно отбыл семь суток административного ареста за радикальную акцию против сжигания ракет у обладминистрации 10 августа сего года.

Решение суда Ленинского районного суда отменено, и производство по делу прекращено. Областной суд установил, что Юшков не нарушал порядка проведения массовых мероприятий, а также не оказывал неповиновения законным требованиям сотрудников милиции.

Сегодня мы публикуем его беллетристические описания пребывания за решеткой.

Тяжёлая дверь с грохотом захлопывается, ключ скрипит в замке за моей спиной, я снова в камере. До боли знакомые большие общие нары из одного конца в другой, пара тускловатых лампочек по 40 ватт под потолком, там же в вышине слепые окошки с решётками и "ресничками", санузел, открытый нараспашку почти на все стороны света.

И так трижды за минувшее лето. Всё то да потому: нарушение порядка проведения публичных мероприятий, неповиновение милиции, мелкое хулиганство. Буду потом судиться и пытаться доказать незаконность ареста, а пока надо если не с удовольствием, то с максимальной пользой прожить эти очередные 7 или 10 суток.

Для начала лечь на нары и придти в себя после суда, райотдела, автозака, обезьянника, личного досмотра, стеклянных судейских глаз, лисьих прокурорских мордочек. Нары - это голые доски без каких-либо излишеств. Жёстко и под утро очень холодно. Боевые товарищи обычно передают мне с воли спальный мешок, и я блаженствую в нём на зависть другим арестантам. От жёсткости он, правда, спасает мало, но к ней постепенно привыкаешь и потом уже страдаешь меньше. Зато в него можно залезть с головой и скрыться от электрического света, бьющего с потолка круглые сутки.

Как правило, камеру приходится делить с двумя-тремя товарищами. Иногда вдруг набивают и человек 7-8. Соседство с ними - это почти всегда познавательно, но и утомительно в то же время. Большинству арестантов, особенно наркоманам "на кумаре" (в фазе ломки), надо постоянно общаться, молоть языком, делиться переживаниями, и это значит, прощайте сосредоточенное чтение и уединённое размышление о природе всего сущего. За суммарный почти месяц отсидки этого лета я провёл в одиночестве всего дня четыре, и это было очень неплохое время. Звонить и посылать на волю письма невозможно; в записках, прорывающихся вопреки здешним правилам (тщательно упакованных в сырки и шоколадки), соратники стараются лишь развлечь и утешить меня добрыми вестями, поэтому особо переживать о том, что там, за забором, происходит, не приходится. Читаю книжки, до которых на воле никак не доходили руки, что-то пишу, просто лежу и слушаю сверчков, занимаюсь гимнастикой и единолично с особым удовольствием вкушаю от явст, что приходят мне в передачах. Никто из сокамерников, конечно, не посягнёт на мои припасы, но ты сам не можешь лопать копчёную колбасу и конфеты, глядя на три пасти, глотающие поодаль голодную слюну. Помимо меня редко кому из арестантов - маргиналов всякого роду и племени - приносят передачки, а между тем кормят в заведении единожды в день, в обед. Приходится более-менее по-братски делиться, преломлять свои хлеба и раздавать благодарным страждущим.

…Так что единственный мой сожитель сейчас - огромная серая крыса, которая выныривает из дырки унитаза частенько именно в тот самый момент, когда я берусь за еду, и упирается в меня наглыми сержантскими глазками. Когда раньше я слышал про крыс, плавающих в канализации и вылезающих из унитаза, я не верил и доказывал, что они же не ондатры какие-нибудь, чтобы подолгу плыть в трубе - вот он, очередной урок для неверующего Фомы.

В спецприёмнике можно трудиться, если есть охота. На работу водят в ГорУВД, там арестанты занимаются ремонтом, приборкой, переноской тяжестей и т.д. Вопреки всем традициям политзеков я каждый раз в первый же день пребывания здесь пишу заявление о готовности работать на благо общества. Тяжеловато всё-таки 10 суток подряд смотреть в крашеную зелёную стену, хочется пространства, света, зелени. Прогулок на свежем воздухе здесь, в отличие, например, от СИЗО, не положено. И каждый раз я убеждаюсь, что ГорУВД принципиально не нуждается в моих услугах. Берут всех, оставляют лишь меня и самых "побегоопасных" наркоманов и рецидивистов.

Единственное, на что я могу иногда рассчитывать - это подсобные работы во дворе спецприёмника. Персонал понимает, что я в бега не подамся (меня здесь уже знают, и моего обещания им достаточно), и меня выводят с тем, чтобы я подмёл внутреннюю территорию или помог что-нибудь покрасить. На улице благодать! Можно скинуть рубашку и позагорать, можно выспросить новости у доброй милиционерки Оли, можно просто пялиться на непривычно, неимоверно голубое небо… Иногда сюда же выпускают поработать и обитателей других камер, и тогда у нас возникает стихийный клуб: мы знакомимся, делимся впечатлениями и надеждами. В данный момент я - единственный на всю Пермь административно арестованный, сижу один, и после нескольких дней полного молчания почти любые собеседники - это крайне приятно. Например, Лёха и Майкл, гаражные воры. Их не посадили в мою камеру, поскольку они пока задержаны до суда, с арестантом им быть вместе не положено.

- Дак ты что, совсем один, что ли, сидишь? - поражается Лёха, - о, я бы кончился!

- Да нет, ничего, книжки читаю.

- Чё читаешь?

- Да "Бесов" Достоевского перечитываю...

- А, мистика… - понимающе кивает Лёха.

А вот на горизонте с ведром и тряпкой появляется моя вчерашняя приятельница Светка из 7-й камеры - редкая представительница слабого пола в этих неласковых стенах. Её выводят, чтобы помыла полы. Светка родом из Соликамска, красивая крупная девка, крашенная блондинка лет 25, наркоманка и воровка, очень смешливая и доброжелательная. Тоже ждёт суда. Я обращаю внимание на то, что она сегодня как-то особенно весела, и её, кажется, во время ходьбы чуть ведёт на правую сторону. Лёха намётанным глазом определяет, что Светка явно наглоталась колёс. "И где она пронесла??? Ведь полностью обыскивают!" "Где, где…" - Майкл не успевает нам ответить и, улучшив минутку, пользуясь снисходительностью милиционерки Оли, подкатывает к Светке. "…И чё, по какой статье?" - слышим мы обрывки его светского разговора. "158-я, часть 1-я…" - кокетливо улыбается ему Светка.

Но, как правило, приходится делить стол и кров с разнообразными соседями. Их можно разделить на две основных категории: во-первых, пьяницы и дебоширы, во-вторых, воры и наркоманы, - последние часто едины в обеих ипостасях. С пьяницами проще. Они часто молчаливы и слегка подавлены тем, что в этот раз угодили не в привычную мойку (вытрезвитель), а почти в настоящую тюрьму. Их истории - сколь типичные, столь же многообразные траектории гибельных блужданий русской души. Вот Серёга с Паркового, за которым закрепилось в камере прозвище Молодожён. На третьей неделе своего медового месяца он начал пить, а начав пить, принялся продавать из дома все вещи подряд. Согласно его рассказу, он продал утюг, музыкальный центр, аквариум с рыбками гурами, тёщину шубу, совсем ещё новую, свой свадебный костюм и начал уже ходить по улице и прямо с себя предлагать всем ботинки, но тут его и сдала в милицию молодая жена, "чтобы весь дом не пропил", как она ему, возмущённому, потом, в зале суда, объяснила. "И главное, главное! - сокрушается перед нами Серёга, хватая себя за голову в своём страшном пост-похмельном озарении, - что продавать-то всё это было вовсе незачем: бабок-то, бабок со свадьбы ещё было завались, - иди, покупай что хочешь и пей, хоть залейся!!! Зачем же я?.." Мы только смеёмся в ответ, и его проклятый вопрос остаётся без ответа.

Вот Игорь, - его забрали на улице за то, что упился и орал, - когда проспался, производит впечатление полного здравомыслия. Подкупающие простота и односложность его суждений только усиливают это впечатление. На третий день пребывания в камере между разглагольствований о разных, преимущественно очень физиологических, аспектах своего бытия Игорь вдруг сообщает нам, что поймал блоху. В прошлую отсидку на страницу моей книжки тоже как-то приземлилась прыгучая гостья, так что в ответ на это сообщения я лишь опасливо осматриваюсь. Игорь меж тем приходит в беспокойство, начинает блуждать по камере и через некоторое время кричит с ужасом в голосе, что теперь он поймал мышь. Подбежав к нему, мы убеждаемся, что никакой мыши нет, и в кулаке у него пустота. Мы озадаченно переглядываемся. Следующим объектом его успешной охоты становится ящерица, сама залезшая за пазуху. Не выдержав его воплей, я подхожу, вынимаю "ящерицу" у него из-за рубахи, демонстративно выпускаю к себе в штаны и объясняю, что ящерицы - моя слабость, я по ним даже диссертацию когда-то защищал. Игорь благодарно затихает. Но только минут на десять. По их истечении у него за пазухой снова зарождается жизнь, - на этот раз это маленький чёрный котёночек, и моя психотерапия действует на ещё более короткий срок, а дальше - больше: он скачет по нарам, орёт благим матом и поджимает ноги, а снизу, из-под нар, на него бросаются некие тонкие проволоки. Они проникают сквозь штаны и впиваются в самые непредназначенные для них участки тела бедняги. Мы начинаем топтать проклятых железных хищниц и даже самопожертвованно подставлять им свои самые нежные части, но они хотят именно Игоря, они наступают, они жалят, он приходит в исступление, и мы, наконец, стучим охранникам: "Начальник! Забирай, один приехал, белая горячка". Игорь уезжает на Банную Гору и на моей памяти досиживать не возвращается.

В сумме мне пришлось делить нары с не одним десятком сокамерников. Все ведут себя по-разному, среди них бывают угрюмые, взвинченные, подавленные происшедшим, но практически никто не агрессивен. Все понимают, что конфликт, вспыхнувший в замкнутом пространстве в условиях круглосуточного сосуществования, чреват последствиями, поэтому большинство ведёт себя более вежливо и предупредительно, чем на воле. Единственным исключением стал 26-летний урка Дениска - так подчёркнуто уменьшительно я называю его, чтобы по ходу дела немного ставить на место. В отличие от прочих опытных сидельцев он настолько не умён, что бравирует своим 14-летним (начиная со спецПТУ) тюремным стажем. Я вижу, как он бросает пробные камешки - придирочки, недобрые подколочки - в направлении тех, в ком он нащупывает слабину, чтобы начать выстраивать в пределах камеры свою властную вертикаль.

Не сговариваясь, мы, не тюремные, но более старшие и уверенные в себе, своим покровительственно-снисходительным отношением экранируем его. Где-то посмеиваемся, где-то напрямую мягко осаживаем, и этот волчок с холодными глазами вынужден прятать зубы. Вскоре опера находят на него улики по квартирной краже, и Дениска уезжает мотать свой очередной, четвёртый или пятый, срок, и вся камера, уставшая от его злой ауры, с облегчением вздыхает.

Как-то между прочим я хвастливо рассказываю своим сотоварищам о том, что после задержания меня били в Ленинском РОВД омоновцы. "Как били? Что с тобой стало?" - уточняют они. Я красочно описываю, как они выволокли меня в коридор Ленинского РОВД, сбили с ног, и удары кулаков посыпались мне на голову, а затем по почкам и печени, как мне за волосы выламывали голову назад и как похрустывали при этом шейные позвонки, как прицельно пинали тяжёлыми ботинками по внутренней стороне голени, и как на всё это взирал, ухмыляясь, замначальника областного ГУВД полковник Строгий. Мои собеседники, меж тем, снисходительно пересмеиваются. "Чего ржёте?" - не понимаю я. После их рассказов я догадываюсь, что меня ещё никто по настоящему не бил, что бьют не меня, а их, уголовников. Наркоман и вор Максим по кличке Грех рассказывает, как после его неудачной попытки убежать милиционеры поставили его на четвереньки и со всей силы пинали ногой в пах, как он потерял от боли сознание, и несколько недель после этого ходил-ноги колесом. Отсидевший в юности за грабёж и потому находящийся под вечным подозрением Олег из Закамска припоминает, как у него выбивали признательные показания по поводу обворованной в его подъезде квартиры: опера 6-го отдела в масках лупцевали его руками и ногами так, что он несколько дней не мог потом встать; его бросили в камеру отлежаться, подняться с нар он смог лишь на четвёртый день, а на десятый день его отсидки, вернее, отлёжки, нашлись, на его счастье, настоящие преступники. Он же жипописует, как после прибытия их этапа из "воровских" зон Татарстана на "красные" пермские всех зеков поголовно для профилактики избили смертным боем. Специалист по гаражам Майкл с печальной гордостью отчитывается мне, что в том же Ленинском РОВД в ходе дознания о него сломали в своё время три совсем ещё хороших стула. Простой дебошир-работяга Коля повествует, как не захотел идти из дома вместе с приехавшими по вызову соседки омоновцами, и они, обидевшись, порвали ему селезёнку, потом он несколько месяцев путешествовал по больницам. И я понимаю, что моя арестантская судьба пока что светла и безоблачна.

Спецприёмник для административно арестованных - это несколько облегченное подобие тюрьмы. Хотя по некоторым параметрам - отсутствие прогулок и помывки, запрет на переписку, одноразовая кормёжка, голые нары без матрасов и одеял - здесь пожёстче. Для части обитателей, переезжающих потом в ИВС или СИЗО, это первый шаг, тюремное преддверие, для другой части - повод вспомнить былой тюремный опыт. Частенько сюда помещают тех, на кого копают и пока ещё не накопали, но не хотят выпускать из виду. Опера в таких случаях быстренько договариваются с мировым судьёй, тот выносит стандартное решение о якобы совершённом мелком хулиганстве, и подозреваемый едет в спецприёмник на 3-10 суток. Опера ищут улики, иногда приезжают к арестанту на беседы, и если накопают, арестанту предъявляют обвинение, и он отправляется в тюрьму, а если удача повернётся к нему лицом, то по истечении административного срока он идёт домой. Сейчас со мною из таких грабитель Олег: ему послали повестку сдать кровь на анализ в связи с недавним убийством на закамской автозаправке, он проигнорировал. Опера его забрали, свозили на анализ крови, а до получения результатов и в назидание за непослушание поместили на три дня в наш гостеприимно распахнутый для всех спецприёмник, заехав на 10 минут к мировому судье.

Иногда и ко мне наведываются УБОПовцы, забирают в кабинет наверх и ведут некие профилактические допросы. У них сейчас в духе новомодных тенденций создан отдел по борьбе с экстремизмом. Видимо, в Перми с экстремистами напряжёнка, так что я у них прохожу как плохонький, да экстремистик, они этого не скрывают. Находясь здесь, я периодически ощущаю, что являюсь объектом начальственных манипуляций, очевидно, с той же изыскательской целью. Вдруг моих привычных соседей переводят в другую камеру, а вместо них забрасывают трёх похожих друг на друга, поджарых, загорелых, бритых мужичков с хищно-осторожными повадками. Мужички объясняют, что они все рабочие из Заостровки, вышли на берег Камы выпить, а тут менты… и с готовностью показывают одинаковые судебные постановления о трёх сутках за мелкое хулиганство. "Рабочие, значит… понятно", - киваю я, косясь на их обильно татуированные руки. Через сутки, задолго до окончания их трёхдневки, "рабочие" вдруг куда-то исчезают, а мне возвращают прежних сокамерников.

Сидеть с наркоманом на кумаре - сущее проклятье. Ни днём, ни ночью нет от него покоя: он не спит, мотает круги по камере, но долго ходить не может, ложиться, но лежать и сидеть не может тоже, начинает бить себя по щекам, то мёрзнет, то потеет, то изнемогает от поноса, бьётся о нары, замирает на 5 минут и срывается вновь с места, бежит то умываться к умывальнику, то блевать к унитазу, то приходит в ярость от скрипа сверчка и бросается чуть не зубами отдирать плинтус в безуспешных попытках добраться до недоступного скрипуна… Если таких подобралось в камере двое, то вся прелесть удваивается. Иногда им удаётся добиться того, чтобы их свозили на "Скорой" и вкололи какой-нибудь трамадол или фенозипан - администрация заведения временами на это идёт, опасаясь, чтобы арестованные не померли - на кумаре, говорят, такое бывает, когда не выдерживает сердце.

А когда им чуть-чуть легче, они жаждут отвлечься от своей муки, и им надо общаться, общаться, общаться… Я поневоле узнаю многие вехи жизни пермской наркотусовки. Сашка и Грех, наркоманы с почти 10-летним стажем (минус годы в лагерях), на пару ностальгически вспоминают, как в 1995-м вдруг пропала во всём городе ханка, и сотни наркоманов, подгоняемые обнадёживающими слухами о будто бы завезённом товаре, шарахались по Перми из конца в конец, то к универсаму, то на Северное кладбище, а там их уже ждали менты и пачками грузили в автозаки. Они помнят и как в 1997-м ханка (маковая соломка) опять повсеместно пропала, а к тем барыгам, у которых она вдруг появлялась, наезжали группы наркомафиозных боевиков и делали так, что у барыг начисто пропадал товар, а главное - желание идти поперёк струи. И вскоре в городе ни с того, ни с сего появился героин, которого раньше никто в глаза не видел. На том этапе всем заправляли воры в законе, нарконаправление непосредственно курировал Василий Тарыч. В конце 90-х всех воров, включая Тарыча и Якутёнка, отстреляли новые спортивно-административные авторитеты, с тех пор весь наркорынок, по мнению Сашки и Греха, стал гораздо более непредсказуемым, непонятным и совсем уже монополизировался, поставщики - цыгане и таджики - творят с ценами, что хотят. По сведениям Сашки примерно половина барыг работает непосредственно под ментами. Рассказывают они и общеизвестный в наркосреде анекдот о том, как в 2000 г. весь Индустриальный ОБНОН сидел на системе, пока, наконец, над этим не стали смеяться все вокруг, - тогда милицейское начальство попёрло своих сотрудников-наркоманов.

Я спрашиваю, сколько же сейчас стоит это удовольствие. Выясняется, что 600-700 рублей за грамм. "И это что, каждый день надо отдавать?!" - поражаюсь я. "Да нет, - отвечает Грех, - мне вот уже в день граммов 10 надо". Я впечатлён. "Это сколько же вы могли бы скопить, если б не кололись?.." - я поневоле начинаю подсчитывать. "Херня, - авторитетно опровергает меня Грех, - не было бы героина, не было бы и денег. Деньги появляются, когда надо героин. Ох, пойду поблюю, хоть время скоротаю…" Когда их не очень ломает, они довольно весёлые, эти Санька и Грех. Беспечно подсчитывают число умерших за пятилетку знакомых. Не без особой весёлости в глазах, но, кажется, без всякого позёрства Грех рассуждает вслух, не загнать ли себе все 10 грамм сразу и не закончить ли всё это дело. И, видимо, отгоняя эту мысль, взглянув в окно, переходит на светское, на погоду: "Бля… неужели опять зима скоро… Ненавижу.." "Почему?" - спрашиваю я. "На кумаре в холод совсем тоска… Шевелиться противно, а тут - по морозу выходить, идти воровать, потом ещё идти куда-то искать, где раскумариться… Не-а, я лето люблю". Они оба обаятельны, остроумны, добродушны, артистичны, но я не сомневаюсь, что всё или почти всё человеческое в них легко отступит, стоит им показать их дозу, за неё они способны на очень многое.

Грех когда-то был золотой молодёжью, родительские деньги брал с комода, не считая тысяч в пачке. Потом жизнь изменилась, а он уже был плотно на системе. Сейчас его главная специализация - машинный вор. Пару раз отсидел по несколько лет. В последний раз повезло легко отделаться: сидел в СИЗО и стоял на том, что в краже квартиры не участвовал, что его наняли с машиной, а он ничего не знал. И добился своего: соучастие в краже с него сняли, а раз уже 10 месяцев в СИЗО отсидел, то согласился уж взять на себя скупку краденного. Приехал, говорит, из Свердловского суда "на тюрьму" и танцевал от радости - от назначенных 10 месяцев сидеть осталось неделю! Стоило это ему всего 20 тысяч - 10 адвокату и 10 судье. Сокамерники соглашаются, что это фантастически счастливая история. Только вот сколько сидел, твёрдо "соскочить" ему так и не удалось: выходил и в тот же день раскумаривался, и всё по новой…

Сашка, напротив, простяцкий парень из рабочей семьи, в плане происхождения их с Грехом объединяет лишь безотцовщина. Тоже успел отсидеть. Профиль - карманник. Место работы - остановки, общественный транспорт, автовокзал. Сумки не режет, говорит, что хлопотно, разве что иногда пакеты, а преимущественно работает именно на карманах. Я спрашиваю, не стыдно ли ему вытаскивать последнее у своих сограждан. В ответ он не без достоинства излагает мне свой кодекс чести: у женщин с детьми и беременных и у бабушек-старушек не берёт.

Сашка пылает классовой ненавистью к "спортсменам", тоскует по перестрелянным в Перми ворам, проклинает спортивный беспредел, кричит, распалясь, что при Плотнике никакой жизни не стало.

- …Понимаешь, они разговаривать вообще не умеют! На стрелки приезжают - на стрелках-то раньше раз-го-ва-ри-ва-ли, до-го-ва-ри-ва-лись!!! - нет, эти говорить не умеют, они сразу бейсбольные биты достают!..

Небольшой, щупленький, он бегает в носках по нарам и гневно вещает с высоты своего невеликого роста. Его ярость подстёгивается недавней личной историей с наездом "спортсменов":

- …Тачка останавливается, тёлка на переднем сидении говорит: "Да, этот, кажется". Меня хватают, кидают в машину и сразу бить начинают: "Это ты цепочку дёрнул!" Я им: "Вы охерели! Я в жизни ничего ни разу ни дёрнул, я - карманник!!!"

- Да кто они такие, чьи, откуда? - пытаюсь я понять.

- Да никто!!! Из этих, из новых! Просто громилы два метра ростом, колхозники, мозгов - на х.. намотать не хватит, два слова связать не могут, под ногтями чернозём!!! Привозят меня на хату, там их старший, с ходу меня в рожу. "Да не дёргал, не дёргал я у ней цепочку!!! Но что ж мне теперь делать, отдам я вам за неё, покалечите, суки, хотя не брал…" Он мне: "Туда-сюда, вы, наркоманы, совсем ох…..ли!.." "Чё вам наркоманы? - говорю, - вы с барыг спрашивайте, чё вы их-то в задницу целуете?.."

С кем только не сводит арестантская судьба. Очередной мой сосед на 3 дня - армянин Гагик, очень чёрный, круглый, волосатый. Он ужасно говорит по-русски и всюду вставляет слово "блат" - я решил, что оно из армянского, и только через день понимаю, что он имеет под ним в виду. Попал он сюда за отсутствие регистрации. "Что у тебя, денег, что ли, не было?" - удивляется грабитель Олег. "Ой, блат, деньги был-был, а потом уже не был… мент, блат, мне 3 раз в день встретился…". Говорит, что уже полтора года в России. "Как же ты говорить не научился? Времени сейчас навалом, дак учи русский, позорище! - советую я ему и даю газету, - читай, переводи, спрашивай незнакомые слова". Гагик послушно шевелит толстыми губами минут 10, потом делает из газеты ворону и запускает. С третьей попытки ворона тыкается носом точно в унитаз, и удовлетворённый Гагик снова заваливается набок подремать.

Я угощаю его из своих передачек, ему неловко, вся его восточная душа, видимо, протестует. Он берёт с меня слово, что на свободе мы обязательно где-нибудь посидим, и тогда уж он меня как следует от себя угостит. Конечно, Гагик, чего мы только не сделаем там, на свободе…

Попадаются здесь и совсем экзотические персонажи. На одни сутки через мою камеру пролетает тюремный поэт Константин Крест - личность лет 45 с внешностью немного потрёпанного благородного разбойника и душою экзальтированного юноши. Экзальтация, вероятно, усилена систематическим пьянством. Он крайне живописен: нос многократно переломан, на руках шрамы, на пальцах крупные серебряные перстни, которые милиционеры каким-то чудом не заставляют его снять, голос низкий, хриплый, сиплый, киношный и очень выразительный. Он появляется голодным, как бродячий пёс, съедает всю мою колбасу, причём с таким благородным изяществом просит каждый новый кусок, что у меня не поворачивается язык отказать. За колбасой он рассказывает мне какие-то удивительные истории про свои схватки за честь буфетчиц и других прекрасных дам с оравами свирепых азербайджанцев и прочих злодеев, стоившие ему всего-то нескольких ножевых ранений и переломанных рёбер. Насытившись, первую половину ночи он поёт мне свои и чужие песни, а вторую - читает свои стихи. Те и другие - суровые, насквозь проникнутые одиночеством и непонятостью и пафосом противостояния вселенскому злу. Из всего услышанного запоминается, к сожалению, лишь одно двустишие:

    …Не лезьте, суки, мне под кожу -
    Всех всё равно передавлю!..

Особое внимание обращает на себя и то, как он говорит о женщинах - часто, помногу и возвышенно. Он и сюда-то попал из-за какой-то драки по амурному или околоамурному поводу. Такая возвышенность чувств, мягко говоря, нетипична для остальных моих коллег по заключению, особенно тех, кто прошёл лагерь. А Костя его прошёл. Отсидел 8 лет за убийство. Вышел по УДО - условно-досрочному освобождению. "Господи, как же ты там выжил-то, любимец муз", - думаю я про себя мимоходом. Когда я сознательно демонстрирую ему свою озадаченность по поводу того, что он - убийца, он довольно подробно рассказывает мне, как было дело, объясняет, что того подонка, рэкетира и насильника малолетних не убить честному гражданину было просто непростительно. Рассказ убедительный, и завершается он так: "…Ну, и всё бы на этом закончилось, и я бы уехал к ней на Иссык-Куль… Я думал, Петр - приличный человек: попросил его труп вывезти… а он…"

Крест берёт у меня телефон и обещает, что мы обязательно встретимся на воле, я киваю, крепко жму ему на прощанье руку, а про себя малодушно думаю: "Не дай бог…".

"Олег, слушай, тот срок в 19 лет за этот твой дурацкий грабёж… ведь три года - это не три твоих дня сейчас. О чём ты там думал, как не свихнулся от отчаянья, чем поддерживал себя, когда становилось совсем тяжело и беспросветно?" - я спрашиваю его, и уже строю в уме примерный его ответ: "Думал про дом, про мать, про восьмерых младших братьев и сестёр…". Но всё выходит не так. Главное, что его поддерживало, - это рассказы старого зека Полоза с 35-летним стажем отсидки, который сидел ещё тогда, в старые страшные времена. Рассказы про голод, про съеденных кошек и крыс, про скотоложество и людоедство, про легендарные войны воров и сук, про убийства не за понюх табаку, не за щепоть чая, про ментовской и сучий беспредел… Юный зек слушал всё это и внушал себе: "Вот же люди терпели… десятилетиями!.. А мне что? Подумаешь, ещё два с половиной потрубить… Да сейчас в лагерях просто санаторий!.."

…Как ни относительно благополучно удалось тебе вжиться в твоё тюремное бытие, в последние часы перед выходом тебя одолевают тоска и тревога. Анализы крови показали, что Олег вне подозрений, и он уже несколько дней дома. А вот на Сашку, наоборот, накопали, и он уезжает на тюрьму. В последние дни он всё грезил о своей подружке и о скорой встрече с домом. Когда ему надевают наручники и уводят, он, потерянный, что-то говорит, прощается, а я мучаюсь от незнания, что сказать ему на дорогу, и с трудом заставляю себя не отвести глаз.

Так что камера у нас теперь с Грехом пополам. Он, в общем и целом, кажется, перекумарил, по крайней мере, прошёл самое трудное. Мне остаётся часа полтора. За окном тёмная августовская ночь, и сквозь решётки и реснички проблёскивают одинокие звёздочки на чернильном небе. Мы оба смотрим туда. "Отличные ночи!" - говорит Грех. "Максим, ты подохнешь скоро, срочно завязывай колоться и воровать, - говорю я ему, - ведь у тебя же мать, сделай это для неё!" Он переводит глаза, полные глубокой печали, с неба на меня и говорит, кажется, самому себе: "Отличные, отличные ночи…" "Да от чего отличные, чёрт побери?" "Отличные ночи для воровства… Летом светло, опасно, а сейчас самое то: в 11 уже темно, народ по выходным ещё на дачах, и тепло ещё… А я здесь время трачу…"

Я отворачиваюсь и от него, и от окна и закутываюсь с головой в спальник. Я чувствую, что устал. Кто меня там встретит?

Роман Юшков
Размещено 16.12.2004

 

Вернуться назад На главную страницу сайта Поиск Добавить в избранное


[an error occurred while processing this directive]
 

 Главная / Наша газета / 2004 г. / №10(80)