НОВЫЙ САЙТ ПРПЦ НА NEW.PRPC.RU





Главная / Наша газета / 2005 г. / №12(93)

НАША ГАЗЕТА "ЛИЧНОЕ ДЕЛО". 2005 г.

О газете
Архив

№12 (93)
Сентябрь

логотип газеты "Личное дело"

Книжная полка

О конвертируемой валюте и слепых поводырях
Заметки на полях антологии "Поэзия узников Гулага"

Обложка книги "Поэзия узников Гулага" Как рассказать об увесистом фолианте в тыщу страниц на 300 авторов - антологии с дегтярно-черной обложкой и печальным названием "Поэзия узников Гулага"? О книге, привезенной в Пермь известным скульптором и бывшим заточенцем репрессивной системы Рудольфом Веденеевым, пожизненно мучимым этой темой? Скажете: "Вот - опять. Сколько можно? Да и стихи - неконвертируемая валюта".

А знаете, когда она становится конвертируемой? Приведу эпизод из личного опыта. Августовский путч 1991-го года. Он совпал с моим приездом в Москву. В первые же часы я пришел к Белому дому. 5 утра. У ощетинившегося баррикадами здания горят костры. Только что снята "тревога" об идущем на штурм ОМОНе. Юноша у костра читает книгу. Я заглянул через плечо. Батюшков. Стихи…

"У бездны на краю" человек погружен в творения ведомого лишь узкому кругу да Пушкину душевнобольного учителя Александра Сергеевича. Всё забуду из тех часов и дней - останется читаемый у мятежного костра Батюшков!..

Вот так же и с "Антологией узников Гулага". Листая ее, постигаешь не только минувшую эпоху, но и феномен приращения людей к поэзии. Очутившийся по навету в тюрьме или в лагере человек, казалось бы, никакого отношения никогда не имевший к литературе, вдруг начинает жить (а может быть, и выживать?) единственным: сложением слов в рифму.

Загляните в сухие строчки биографической справки о нашем земляке Федоре Тараканове: "В 1918-1920 гг. активно участвовал в установлении советской власти в Коми-Пермяцком национальном округе, создал в нем социалистический союз молодежи, добровольно ушел в Красную Армию, работал завотделом ВЧК. Он же первый в крае советский агроном, создатель первого букваря на национальном языке и музея археологических и этнографических коллекций. В 1928-1933 гг. председатель Коми облисполкома. В 1937 г. репрессирован и объявлен "врагом народа"…

Наверное, и мысли не приходило в голову этого плоть от плоти "строителя новой жизни", ею же и оклеветанного, что в 2005-м г. составитель антологии Семен Виленский и международный фонд "Демократия" под золоченым оттиском "Россия. ХХ век" обнародуют его стихотворный выплеск...

Я написал "оклеветанного". Но сейчас понимаю: взгляд на эпоху Гулага был бы искаженно-усеченным, если представлять все ее жертвы "невинными". У нас почему-то сложился стереотип, что невольным борцом со сталинизмом был один Осип Мандельштам, написавший широко цитируемое ныне, "подконтрольное" вождю народов стихотворение: "Мы живем, под собою не чуя страны, наши речи за десять шагов не слышны, а где хватит на полразговорца, там припомнят кремлевского горца".

Изданная антология - всеми своими предшествующими произведениям авторов, справками и проставленными датами - доказывает, что не только "невинные жертвы" и "оклеветанные" вливались в жуткую воронку Гулага, но и сознательные противники происходящего.

Вот что писал в 1939-м году ценимый Анной Ахматовой, приговоренный к 15 годам лагерей 18-летний Анатолий Клещенко:

	Пей кровь, как цинандали на пирах,
	Ставь к стенке нас, овчарок злобных уськай,
	Топи в крови свой беспредельный страх
	Перед дурной медлительностью русской.
	Чтоб были любы мы твоим очам,
	Ты честь и гордость в наших душах выжег,
	Но все равно не спится по ночам
	И под охраной пулеметных вышек.
	Что ж, дыма не бывает без огня:
	Не всех в тайге засыпали метели!
	Жаль только обойдутся без меня,
	Когда придут поднять тебя с постели!

Пример того же поэта Анатолия Жугулина, создавшего с несколькими молодыми людьми в 1949-м году в Воронеже подпольную антисталинскую организацию, ставившую целью "в случае необходимости - отстранение от власти Сталина и его окружение", или перекрученная судьба Николая Давиденкова, в самом начале Великой Отечественной войны попавшего в плен и вступившего в РОА (Русскую освободительную армию) генерала Власова, потому что "главное сейчас - это сбросить Сталина и большевиков", свидетельствуют о стихийном, а где-то и организованном сопротивлении идеологии Гулага.

Кстати, Давиденков в 1944-м г. разорвал с РОА, познакомился с генералом-эмигрантом Красновым и стал корреспондентом газеты "Казачья лава". А в 45-м вместе с тысячами казаков был выдан англичанами советским властям, этапирован в Сибирь и осужден на 10 лет лагерей. Затем его судят вторично за "подготовку побега в Китай", потом - за расклеивание на бараках листовок с распечаткой передачи "Голос Америки", а в 50-м году приговаривают к расстрелу. Собственно, Николай и сам понимает, что никакого снисхождения ждать ему нечего:

	Не надо чистого белья,
	Не открывайте дверь,
	Должно быть, в самом деле я
	Опасный дикий зверь.
	Не знаю, как мне с вами быть
	И как вас величать -
	По-птичьи петь, по-волчьи выть,
	Реветь или рычать.

Из тюремного вагона ему удается бросить прощальное письмо, чудом дошедшее до Лидии Чуковской: "Дорогая Лидия Корнеевна! К сожалению, совершенно невозможно описывать здесь невероятную мою жизнь за эти годы, а то бы это письмо превратилось в бесконечную и бесплодную исповедь. Цель у меня другая: за 10 лет, что я Вас не видал, кое-что у меня сделано… Прошу Вас, прочтите и, если можно, сохраните эти стихи…"

Вот вам и неконвертируемая валюта! Перед расстрелом человек живет поэзией и думает не о своей обреченности, а о том, чтобы сберечь стихотворные строки. Как писал Александр Гладков, в середине 30-х годов заведовавший литературной частью в театре Мейерхольда, а впоследствии отбывавший срок в Каргопольлаге:

	Ну что ж, проживем без прописок.
	Дышу и пишу, как могу,
	И мятый, убористый список
	Под стелькой сапог берегу.

В антологии немало известных имен: это и уже упомянутый Осип Мандельштам, и Николай Гумилев (с его стихов начинается книга), и Павел Васильев, и Борис Корнилов, и Николай Заболоцкий, и Варлам Шаламов, и Даниил Хармс, и Николай Клюев, и Юрий Домбровский - все они прошли через сито Гулага. Особняком стоит имя Александра Солженицына. Потому что, если перечисленные авторы - на слуху как поэты, то Солженицына-стихотворца никто не знает. А ведь он начинал со стихов, написанных в лагере. Вслушайтесь в эти тяжеловесно-зоркие, уже предвосхищающие будущее их создателя строфы:

	…Не кончено, не верь! - Я знаю, жду, но мне
	Не победить, не разомкнуть ни на щель век усталых.
	Едва уснем - звонок!! И в ослепительно-торжественной луне
	Мы, как в плащах комических, выходим в одеялах.
	Выходим, клокоча, выходим, проклиная,
	До самых звезд безжалостных всё вымерзло, всё ярко, -
	И вдруг из репродуктора, рыдая,
	Наплывом нанесет бетховенское largo.
	Я встрепенусь, едва его услышу,
	Я обернусь к нему огрубнувшим лицом, -
	Кто и когда узнает и напишет
	Об этом обо всём?

Прямо-таки Гаврила Державин, хлебнувший лагерной баланды. Особенно меня восхищает вот это: "И в ослепительно-торжественной луне мы, как в плащах комических, выходим в одеялах". А "огрубнувшее лицо" (именно "огрубнувшее", а не огрубевшее), коим к нам обернулся автор "Архипелага", волею или неволею судьбы, согласны мы с тем или не согласны, таковым и осталось.

Поскольку с давних времен Пермская область была местом хронически ссыльным, в книге отыскиваются конкретные географические привязки. Например, в полном звукового напряжения и датированным 1947-м годом тексте Юрия Грунина, ныне живущего в Джезгазгане поэта и художника, чьи книги начали выходить к читателю только в 90-е годы:

	Соликамск. Ни соли, ни Камы.
	Проклинаемы сорок раз, -
	словно кознями, сквозняками
	мы умаены, Соликамск.
	Ты знаком мне из географии:
	Солнце раннее, школьный класс.
	Ты - замком в моей биографии,
	Солью в раны мои, Соликамск.
	………………………………………
	Мы идем под конвоем парами.
	Скользкий наст.
	Как ты кос и черен хибарами,
	Соликамск!

В антологию вошли и стихи человека, известного пермскому читателю. Николай Домовитов, прошедший фронт и лагеря, и поражение в правах, работавший проходчиком на шахтах Донбаса, приехал в наш город в 1969-м году. А в лагерь попал за фразу "Свежо предание, да верится с трудом…", сказанную в госпитале после прослушивания сводки Совинформбюро о немецких потерях, где ни слова - о потерях наших. "Удивили только хромовые сапоги, черневшие под полами белых халатов дюжих молодцев, поднявших мои носилки", - вспоминал автор. Впрочем, он не винил тех "молодцев" (люди-то подневольные!), потому что знал про роковую "межу", которая разделяет соотечественников. Привожу это стихотворение целиком:

	Хоть словечко сказать бы парнишке,
	Да нельзя мне нарушить межу:
	Он стоит с автоматом на вышке,
	Я по зоне с лопатой хожу.
	По звериному, злому закону,
	Не щадя на земле никого,
	Меня сталинцы бросили в зону
	И на вышку подняли его.
	Семизначный гулаговский номер
	Пятый год я ношу на груди,
	Оттого я, наверно, не помер,
	Что полсрока еще впереди.
	А на вышке дозорной часами
	Друг стоит, на морозе дрожа,
	И безмолвно лежит между нами
	Всенародного горя межа…

С одной стороны, "Поэзия узников Гулага" - историко-художественный документ, "кубический кусок дымыщейся совести" (пользуясь выражением Пастернака) сотен в большинстве своем физически уже не существующих голосов откатившей в небытие эпохи. С другой стороны, в такое ли небытие она откатила? Она продолжает жить в людях - не только в свидетелях, но и их потомках, жить на генетическом уровне, проявляясь в помыслах, поступках и деяниях. Всё зависит от степени слепоты и зрячести, постоянно меняющихся местами. Тысячу раз прав составитель Семен Виленский, сам познавший колымские лагеря и вручивший Рудольфу Веденееву с дарственной надписью эту антологию:

	Куда не пойдешь наудачу,
	Под радугой мир голубой, -
	И всюду на тысячи зрячих
	Один бедолага слепой.
	А впрочем, бывает иначе:
	Под радугой - черная ширь,
	Где мечутся тысячи зрячих
	И с ними слепой поводырь. 
	Упаси нас Господь от таких поводырей!

Юрий Беликов,
член Союза российских писателей

Размещено 28.09.2005

 

Вернуться назад На главную страницу сайта Поиск Добавить в избранное


[an error occurred while processing this directive]
 

 Главная / Наша газета / 2005 г. / №12(93)