НОВЫЙ САЙТ ПРПЦ НА NEW.PRPC.RU





Главная / Наша газета / 2005 г. / №17(98)

НАША ГАЗЕТА "ЛИЧНОЕ ДЕЛО". 2005 г.

О газете
Архив

№17 (98)
Декабрь

логотип газеты "Личное дело"

Неволя

Гипертонический криз

Галине

Юрий Лаудер – газетчик из Нижнего Новгорода, по опыту - уникальный: видел войну, видел тюрьму. В 2000-м работал в Чечне. Летом 2001 г. зарегистрировал свое Агентство журналистских расследований. А в январе 2002 г. на его расследованиях поставили крест, "закрыв" по части 1 статьи 163 (вымогательство).

Юрий Лаудер
Юрий Лаудер
Пишет по этому поводу: «В принципе, сам виноват, все еще прежними понятиями жил. Считая, что самое худшее, что могу заработать - битье рожи в подъезде. К чему, в принципе, был и готов. Люди оказались умнее. Задействованной схемой, в принципе, сегодня можно отправить в СИЗО любого редактора. И поехал ваш покорный слуга на один год собирать материал в колонии-поселении севера Кировской области. Оставив на воле дочь-десятиклассницу, трехгодовалого сына и супругу-учительницу. Там понял, чем стоит мне заниматься. А именно: делать газету, распространяемую как на зонах области, так и на развалах. И с нижегородских зон в ответ на газету повалили письма. И за каждым - судьба. Очерк, который пришелся Вам по душе - единственное, что получилось подарить на День рождения женщине, пережившей свалившийся, как снег на голову, ночной обыск, очереди на передачи и свидания в Нижегородский централ, сохранившей здоровье детей».

Крохотный, всего из трех человек, этап подняли перед самой Михайловой оттепелью. После которой на севере Вятской губернии забивают предназначенный на пропитание скот. Скотину на Брусничном не резали. Живности в ментовском поселке у зоны просто-напросто не наблюдалось. А вот зима… Зима после 21 ноября действительно встала. С белейшим, как медицинская вата, глубоким снегом. С морозами, к декабрю уверенно опустившимися за 30. Недаром этот месяц наши предки величали "студеный".

Игнатьев так до сих пор и проживал в этапке, куда всех пребывающих селят на карантин. На пару недель. За которые люди, как правило, успевают отыскать земляков, просто с кем-либо сойтись и определиться с постоянным, скажем так, местом ночлега.

Земляков у Игнатьева не оказалось. Кроме нижегородцев и кировчан, с Кайской тайгой на "шестерке" по непостижимой обычному разуму ГУИНовской логике "бодаются" этапированные из Дагестана, Краснодара, Чечни. Игнатьев прибыл из Магнитогорска.

С кем-то близко сойтись у него пока тоже не получалось. Тихий, неразговорчивый, сорокапятилетний… Каждое утро после подъема он простаивал в тамбуре "трюм". Курил, уставившись через квадратное стеклышко на серый дым из котельной, окна барака СПИДовых напротив, траншею в снегу, ведущую к вахте. И вряд ли что-либо из этого видел.

Гипертонический криз
Гипертонический криз
Любому, пробегавшему мимо него в столовую или обратно, было понятно: Игнатьев делал то, что делать на зоне категорически не рекомендуется. Он откровенно "гонял". Почему - об этом, несмотря на молчаливость Игнатьева, тоже было известно любому.

Информацию о человеке зэки получают одновременно с ментами. В иных случаях - даже пораньше. Только-только прибывший этап опускается в "трюм" - а нарядчик уже переписывает с запечатанных личных дел: кто, откуда, какие сроки, статьи.

Этап Игнатьева еще не успел сварить "на дровах" кружку чая, а зона уже знала: заехал еще один убийца-неосторожник.

- Зятя мужик завалил, - делился в бендюге Судак со своими "шестерками". - А дали всего полтора года "поселка".

- И куда его?

- Как куда, у нас ни мартенов, ни домен нет. Игнатьев на металлургическом комбинате работал. В десятую его запиши, снег разгребать.

…Первое время новичку в колонии туго. Этап и как минимум двухнедельное пребывание на транзитно-пересылочном пункте съедают практически все запасы: ни покурить у тебя, ни заварить… А на К-231\6, трансформировавшейся с особого режима в колонию-поселение – ни смотрящего, ни «общака», откуда нуждающемуся могут помочь. Поддержка из дома начнется в лучшем случае через месяц: пока-то твое письмо проваляется в почтовом ящике у ворот, пока его "пробьет" кум, пока увезут на Лесной…

Тяжело новичкам. И это при том, что "шестерка" по местным параметрам считается не самым худшим из вариантов. Здесь - баня, здесь - кормят. По утрам наливают по кружке подслащенного чая. Да только вот рацион… Каши с легким намеком на комбижир, "жаркое" из сушеной картошки и "чапиков" - жестких, как резина, шариков сои. При полном отсутствии какого-либо приварка причитающейся буханки ржаного едва хватает до вечера.

Работал Игнатьев в том, в чем заехал: курточка на "рыбьем" меху, "штатские" сапоги… Судаков подогнал ему какую-то шапку. Плюсом к этому, понимая аховое положение новичка, по возможности помогал Игнатьеву с приработком.

Каждый здесь, за исключением "лесников", еженедельно обязан отдать зоне три часа хозработ. Только не каждый считает нужным вечерами пилить "болваны" у кочегарки или таскать на себе шестидесятилитровые баки от водокачки в столовую. Таким "несчитающим" Судаков Игнатьева и рекомендовал. Порой срасталось, у Игнатьева появлялись чай и табак.

После первого заработка Игнатьев постучался в бендюгу нарядчика - ухоженное, комфортабельное даже по вольным меркам жилье.

- Саш, Усман за воду пачуху "Примы" мне подогнал. Возьми свою долю.

Судаков рассмеялся:

- Оставь себе. Думаешь, я тут бедствую? Но если зашел - проходи, присядь вон. Успеем до проверки чая попить. Пообщаемся.

"Сук" на зоне хватает. Случаются "суки" по жизни: от природы, от воспитания… Бывают "суки", в силу каких-либо причин согласившиеся заниматься "сучьей" работой. Когда на "сучью" должность попадает "сука" по жизни - зоне абзац. Человек испытывает удовольствие, гнобя других. Самоутверждается, унижая. Занимавший самую "сучью" должность колонии Судаков по жизни "сукою" не был.

- Нормально, говоришь, все прошло…

- Да, Саш. Спасибо большое. Я работы никакой не боюсь, всю жизнь вкалываю. Только осадок какой-то есть на душе.

- В смысле?

- Знаешь, работать на этих чеченов… Усман, говорили, был не просто боевиком. Скольких наших парней положил? А сам - живой, хоть и на зоне. Наглый, как сыр в масле катается.

- Среди русских дерьма не бывает?

- Это - да.

- В каждой нации всякие люди есть. Усмана свои же не любят. Ну, все. Запускай, - Судак протянул Игнатьеву кружку.

- Ты что за Чечню так расстраиваешься, - спросил Судаков, когда чифир был выпит и оба курили. - По возрасту, вроде, не мог зацепить.

- Зять там почти всю срочную проторчал. Порассказал.

- Это которого ты…

- Да.

- Как же все получилось?

- Как-как… Дочку последнее время он стал обижать. Раз ночевать к нам пришла, второй, третий… С матерью пошушукаются, поживет, снова к мужу уходит. Я не лез: их дело, семейное. Всякое в жизни бывает. В тот день прихожу домой, со второй смены - дочь с внуком снова у нас. Только кушать наладился, в дверь позвонили. В двенадцать-то ночи! Открываю, а зять на ногах еле стоит: "Катю можно?" "Заходи", - говорю. Дочка, конечно, сразу проснулась. Если вообще девчонка спала. Я на кухню вернулся, они в коридоре: "Бу-бу-бу, бу-бу-бу". Больше-то негде, в зале мать спит, в комнате пацаненок. Вдруг дочка как завизжит! И - на кухню. На лице - кровь. Зять следом ломится. Я, конечно, вскочил: "Ты чего?!" Он и мне приложил. А я как раз второе уже ел, окорочек расковыривал. С картофельным пюре и салатом.

Игнатьев непроизвольно сглотнул.

- У меня же вилка в руке. Этой вилкой, куда попало, его и ударил…

Попало в область шеи. Не один раз. Вилка была мельхиоровой, прочной. Из столового набора на 12 персон, подаренного Игнатьеву бригадой еще в те, застойные годы.

Дочь к Игнатьеву не пришла. Ни разу. Ни в СИЗО, пока неспешно вращался маховик следствия. Ни на суд. Не умея простить отцу то, что он сделал ее вдовой. И - сиротой восьмилетнего сына.

Пусть даже и пребывая в состоянии аффекта. Пусть даже и защищаясь. Для суда эти обстоятельства были решающими. Определившими и статью, и срок наказания за содеянное. Для дочери - нет.

ДПНК - дежурный помощник начальника колонии, - упруго пересчитав ступени, скатился к подножию лестницы.

- Что, злодеи, замерзли?! Все верно, свежо. Но не холодно! То ли впереди еще будет… Значит, внимательно слушаем. На промку сегодня выходит десятая бригада - расчищать подкрановые пути. И ремонтники. Остальные работают здесь, на зоне. До обеда пилим дрова для котельной и убираем с территории снег. После обеда - баня. Чтобы время даром не пропадало, банный день переносится. Судаков! Список где кто работает через тридцать минут положишь передо мной… Та-ак, это что еще за херня?! - выцепил краем глаза майор пробирающегося по тропочке от ангара. - Ну-ка сюда! Лазарев?! Почему опаздываем на проверку?

Перед строем закачался наркоман из Краснодара, под плавные движения рук напевно звучало:

- Извини-и, Николаич, на хате дежурил. Малость совсем не успел.

- Ни хрена себе "малость"… Быстро встал в строй! Иваныч, - майор повернулся к контролеру, работающему сегодня на "промке". - Этого героинщика обеспечить самой тяжелой лопатой. Начинай, Валер.

Толстые от вязаных перчаток пальцы вахтенного контролера, неуклюже сжимавшие огрызок карандаша, заскользили по доске со списком колонии.

- Нигматуллин! - Дамир Кашифович. – Гущин! – Владимир Владимирович. - Лазарев...

Называемые бедолаги "десятой" через распахнутые слева от плаца ворота растворялись в уходившей ночи.

- Игнатьев, а ты куда? - взлаем ДПНК тормознул сжавшуюся от мороза фигурку, шагнувшую было под лестницу вахты. Игнатьев что-то ему отвечал, показывая рукой на двери санчасти. - Ладно, иди. Вот понавезли уродов!

Когда Игнатьев снова появился под лестницей, проверка еще не закончилась.

- На "промку"? - перестав пробивать бригаду обслуги, тормознул его контролер.

Игнатьев обреченно кивнул.

- Та-ак.., - Валера перевернул доску, отыскал Игнатьева в списке десятой, поставил карандашную "галочку". - Впе-еред!

И Игнатьев зашаркал вперед, на порубанный накануне трелевочником снег прямой, как стрела и короткой дороги к промзоне.

Трелевочник вчера вечером притащил вязку хлыстов, валяющихся теперь у котельной. Их и предстояло пилить спецконтингенту. Каковой заниматься ни хлыстами, ни снегом, разумеется, не спешил. У кучи копошились только двое «обиженных», выдвинутых сюда Судаковым сразу же после проверки. Еще один, 64-летний педофил, для отмазки ковырялся в отвалах снега.

Контингент же растекся по хатам, бендюгам, шушаркам.

Судаков, как и было заявлено, через полчаса отнес ДПНК приготовленный список. Красиво исполненный на разграфленных тетрадный листах. Из которого следовало: каждый зэк до обеда отработает на морозе по полчаса.

Когда в бендюгу нарядчика влетел Барбенталь, Судак пил чай, приготовленный Лешкой Смирновым.

- Барбенто, ты ошалел? - Судаков даже не повернул головы от телевизора.

- С "промки" Игнатьева привезли, без сознания. В санчасти лежит. Николаич дрезину вызвал. Тебе велел вещи Игнатьева все собрать, на больничку его отправляют.

- Да ты гонишь, он сегодня утром ко мне за сигаретами заходил, все у него было ровно.

- Сам гонишь, он еще на проверке Семенову посетил. Ты забыл?

- Точно, Саш, заходил он к врачу, - подтвердил Лешка Смирнов.

- И что Семенова говорит?

- Гипертонический криз, - уже в голос кричал донельзя возбужденный своей причастностью к информации Барбенталь.

Плохо Игнатьеву стало уже с утра. О чем он и пожаловался капитану медслужбы Семеновой:

- Вялость, давит в груди, ноги и руки как ватные. Голова будто бы не своя…

- И у меня голова будто бы не своя, - отвечала Семенова. - Пейте отвар брусники, хвойный настой… - Измерить у Игнатьева давление было некому: медсестра сегодня отсутствовала. Сама капитан медслужбы, работавшая на зоне третий десяток лет, ближе, чем на метр к зэкам приближалась разве что в исключительных случаях. - Ты же только заехал, месяца не прошло. А уже симулировать научился. Работай иди!

Игнатьев пошел, отшагав необходимые полтора километра. На финише почувствовав себя еще хуже. В чем и признался бригаде, прятавшейся от мороза в балке.

- Чайку вот с нами попей, - протянул ему Нигматуллин путешествовавшую по кругу литровую банку. - Потом полежи. Может быть, полегчает.

Полежать не срослось: в балок завалился Иваныч.

- Почифирили? Ну и - вперед, сейчас Хозяин приедет. УАЗик ему завели.

Подставлять контролера - себе дороже. "Десятая" взялась за лопаты. Тяжеленные, сработанные из целиковой доски: фанеры на "шестерке" давно уже не было.

- А ты че припух, - потыкал Иваныч своим резиновым дубиналом лежавшего на нарах пластом Игнатьева.

Игнатьев приподнял голову, с трудом сел:

- Я себя плохо чувствую.

- Температуришь? - проявил сочувствие контролер.

- Да нет.

- И освобождения у тебя нет?

- Нет.

- Чего тогда с меня хочешь? Бери свой персональный снегоочиститель.

Зэка еще хватило на то, чтобы выйти на белый, пушистый снег. Ориентируясь по следам, дойти до бригады. Остановиться метров за десять до последнего из стоявшей цепочкой братвы, черпануть неподъемной лопатой. Оторвать ее от сугроба Игнатьев уже не успел, ткнувшись лицом в колючую снежную вату.

- Да-а-а, - покачал головой Судаков. - Угробили мужика… Тогда вы с Лехой идите в этапку, соберите его мыльно-рыльное. А я в кладовке баул Игнатьева поищу.

Фраза Судакова заканчивалась под аккомпанемент распахнувшейся двери. Широко откинутая портьера явила раскрасневшееся, лупоглазое лицо Николаича.

- Судак, опять в комнате накурил! Не надо ничего Игнатьеву собирать. Крякнул. - И ДПНК вышел, ловко развернувшись на каблуках.

… Вечером, когда "десятая" вернулась на зону, в ШИЗО закрыли Лазарева, на трое суток.

- Отдохни децил, о жизни подумай, - "благословил" его Николаич. - Чтоб на проверки потом не опаздывать.

Юрий Лаудер

Словарик: баржа – барак; гонять - бесконечно думать об одном и том же; трюм - штрафной изолятор; "на дровах" - на свернутом в жгут, обернутом полиэтиленом тряпье; болван – бревно; суки – актив; шушарка – кухня; обиженные – тюремные изгои, опущенные; мыльно-рыльное - зубная паста, щетка, мыло, бритвенный станок, полотенце; децил - немного, чуть-чуть.

Размещено 08.12.2005

 

Вернуться назад На главную страницу сайта Поиск Добавить в избранное


[an error occurred while processing this directive]
 

 Главная / Наша газета / 2005 г. / №17(98)