О ГАЗЕТЕ
СОБЫТИЯ
АРХИВ
ВАШЕ УЧАСТИЕ
ОТЗЫВЫ
Культурный проект Пермской гражданской палаты АРТЕ_ФАКТ
АРТЕ_ФАКТ
Написать в редакцию
ld@prpc.ru

© Дизайн:
Мария Масло

"За человека", приложение к газете "Личное дело"

№4(004),
Сентябрь 2007

Юрий Беликов

Главная / "Личное Дело" / "За человека" №4, 2007

ИМЕНА

Поэт в России меньше, чем сержант

У пермского поэта Юрия Беликова в столичном издательстве «Вест-Консалтинг» вышла книга избранных стихотворений «Не такой». Ее явление уже отметили ведущие периодические издания — «Литературная газета» и «Литературная Россия», журнал «Знамя» и «Ex Libris» — книжное приложение «Независимой газеты». Уже состоялись творческие вечера поэта — сначала в Доме-музее Михаила Булгакова в Москве, затем — в пермском театре драмы, на малой родине в Чусовом, а совсем недавно — в Екатеринбурге, где прошли встречи почитателей его таланта в Доме писателя и в студенческой аудитории Уральского госуниверситета. Мы решили поговорить с Юрием о многом — о жизни, о его народоощущении, о литературе, о миссии художника слова.

– Ваша новая книга называется «Не такой». Предыдущая увидела свет 17 лет назад. Почему?

Поэт в России меньше, чем сержант – Наверное, потому что 17 лет назад я был «Таким-сяким». А через 17 стал «Не таким». Можно, конечно, подвести под мой «Не выход» наплевательское отношение к собственному творчеству, неприятие перемен (в августе 1991-го я был на баррикадах у Белого дома, а через месяц подумал: «На хрена я защищал власть лавочников?!»), отвращение к слову после хронического занятия журналистикой, вытеснение из мира любви к ближнему и поэзии как необходимости жизни… И все-таки главная причина – на глубине. Я стал задавать себе и окружающим проклятые вопросы: «Зачем красота, если она не спасает мир?», «Зачем Слово, если из него ушел Бог?». И не то чтобы перестал писать – я перестал активно издаваться. У сверстников моих, с которыми «мы вместе начинали», выходили книжка за книжкой – 10-я, 15-я, 20-я… Встречая меня, они снисходительно дивились: «Ты-то, мол, чего паришься?». А я молчал. Нет, стихи мои публиковались в разных антологиях, в таких как «Самиздат века» или «Антология русского лиризма. ХХ век». Но я не мог найти ответа на поставленные вопросы. И никто не мог найти. Во имя чего поэт пишет? Во имя самовыражения? Но этого мало. Преображения мира? Однако в это верится с трудом. Потешить собственное тщеславие? Но это уж совсем убогое объяснение. И однажды я почти утвердился в мысли: то, что в кого-то западает божественный сор, вызревающий в поэтические жемчужины, есть механизм саморегуляции Природы. Поэты даны Человечеству для равновесия с тяжелеющей чашей мирового Зла. Возможно, в их организме – какой-то особый химический состав. Например, растворены жидкие кристаллы. Именно этот состав, который со временем будет обнаружен наукой, и заставляет поэта видеть мир иначе, чем окружающие. И творчество есть попытка преодоления мирового Зла, которое в той или иной степени растворено в каждом, в том числе в самом творце. А если учесть, что человек создан по образу и подобию Божьему, значит, можно предположить, что мировое Зло, равно как и мировое Добро, есть и в Творце с заглавной буквы?.. Дозрев до этих мыслей, я решил выпустить книгу «Не такой». Ну, и случай помог: в 2006 году я стал лауреатом международного московского фестиваля театрально-поэтического авангарда «Другие», а наградой за лауреатство явилась книжка.

– Вы живете в Перми, временами наезжая в Москву. Исторически сложилось, что в издательско-журнальном деле между провинцией и столицей существовал ощутимый разрыв. На сегодня что-то кардинально изменилось в литературной ситуации? Или по-прежнему у москвичей – явные прерогативы, у провинциалов – явные рогатины?

– По-моему, скоро рогатины станут прерогативами. Если пока не касаться литературы, а просто поговорить за жизнь, то вот ее недавний лоскут: у мусорных баков в центре Перми я встретил бывшего комбата-«афганца», кавалера ордена Красной Звезды, и его бывшего сержанта. А с ними – женщина, бывший главный бухгалтер одной из фирм, взявшая растрату на себя. Все трое – с зоны. У баков – букет ромашек в банке и найденная тут же иконка Николая Чудотворца. А рядом снуют их вчерашние одноклассники в джипах. Безмолвный и кричащий конфликт между бывшими и нынешними…

Теперь, что касается литературы. Здесь ведь тоже схожая картина. Даже если в краевых или областных центрах есть свои журналы или альманахи (кстати, Пермь в этом позади планеты всей!), в лучшем случае они становятся фактом достояния кучки местных книгочеев, в худшем – фактом биографии автора. Разумеется, никаких гонораров. В местном отделении Союза писателей России до недавнего времени его членам платили стипендию – 200 рублей. Я не оговорился: 200 – в месяц! Потом вроде бы и эти гроши платить прекратили. Если писатель хочет выжить физически да еще прокормить семью, он элементарно должен бегать по двум-трем работам, никак с творчеством не связанным. Конечно же, когда не хватает денег на житье и времени на творчество, растет внутреннее раздражение относительно москвичей, пусть даже они отчасти этого и заслуживают. Все так, как и двадцать лет назад. С той лишь разницей, что многие жившие в провинции писатели стали бывшими провинциалами. Они перебрались в Москву и давно разрубили гордиев узел, стягивавший их в провинции. Теперь они – нынешние. А те, кто в силу разных причин не смог уехать, так и остались бывшими. Сидят у мусорных баков и смотрят на букет ромашек и иконку Николая Чудотворца. Прямо как в стихотворении убиенного поэта Коли Бурашникова: «Кто были тихими и злыми – вдруг стали смелыми, большими». И наоборот: «Кто были смелыми, большими – те стали тихими и злыми».

А есть еще ни те, ни эти.
Они все видят, словно дети.
Им все наскучило давно.
Они пьют горькое вино…

– Как вообще живется русскому провинциальному литератору?

– Буду делать печальные зарубки. В 1999 году уже названного мной поэта Николая Бурашникова, приехавшего в Пермь из села Калинино, в которое он подался, продав в городе квартиру, насмерть запинала шобла юных отморозков. Коля тихо лежал себе на клумбе и спал. Отморозков привлекли его ботинки. Стали снимать. Коля проснулся и начал сопротивляться. Его забили ногами. Снятые ботинки выменяли в ближнем киоске на бутылку технического спирта и арбуз. Среди нападавших была девица, которую Бурашников вместе с женой Татьяной опекали, когда она еще пешком под стол ходила. Не узнала дядю Колю… А Коля не узнавал натека новой жизни. Писал про «русскую жизнь», перефразируя Блока: «Не узнаю тебя, не принимаю и не приветствую звоном щита!». В 2000 году поэт Борис Гашев, чьего деда-священника в этом же году причислили на Архиерейском соборе к лику святых как новомученика, вышел во двор выпить пива. Назвал прибившуюся к нему незнакомую бабенку точным словом, которого она заслуживала, и был замертво сражен ударом в висок каблука женской туфельки.

Есть удочки донные. А есть люди донные. Таковым был в Перми выходец из окраинных низов, попытавшийся совмещать творчество с предпринимательством (он называл это – «Спекулиниадой») талантливый прозаик Владимир Сарапулов. Однажды на балконе своей хрущевки он разорвал пачки долларов и собственные рукописи и выбросился вслед за ними… Не смог принять наступившее время Подмены.

А вот еще история – скорее трагикомичная. Тончайший лирик Алексей Решетов, стихи которого ценили Борис Слуцкий, Виктор Астафьев, академик Дмитрий Сергеевич Лихачев и критик Вадим Кожинов, многие годы жил в Березниках, работая на калийном руднике. Березники одно время были известны тем, что там окончил десятилетку Борис Ельцин. А теперь, слава Богу, березниковцы прозрели и после кончины Решетова установили в центре былой президентской вотчины памятник поэту, что само по себе в сегодняшней России, наверное, немыслимо. Так вот, однажды, бредя по городу, Алексей Леонидович увидел женщину, лежащую в луже крови. Разумеется, поэт не мог пройти мимо. Наклонился, а тут крик: «Вот он, убийца!» – и менты заламывают ему руки: «Кто такой?». Его обыскивают, находят писательский билет, несколько секунд рассматривают «корочки» и со словами: «А, Шолохов-Достоевский!» принимаются мутузить.

Этот случай мне припомнился потому, что не так давно Пермь в очередной раз «прославилась». Стражи правопорядка избили поэта Славу Дрожащих. Он шел от школьного друга, где они выпили немного домашнего вина. До дому – три трамвайных остановки. Вдруг его останавливает милицейский наряд: мол, ты похож на преступника, которого мы разыскиваем. Шмонают, забирают деньги – тысячу с чем-то рублей и билет члена Союза российских писателей. Он пробует их наставить на путь истинный: «Ребята, верните!». И наставляет. В ответ – несколько профессиональных ударов, выключающих сознание. Этот случай – на слуху. Как и история с писательницей Ниной Горлановой, когда коммунальную разборку возвели в ранг уголовного дела с вытекающей из него подпиской о невыезде. Вместо того чтобы наказать истинного виновника, довели известного в России и за ее пределами автора до больничной койки. И даже краской стыда не покрылись…

Конечно, слушающие нас сейчас благополучные и «сведущие» индивидуумы могут заметить, что все эти истории спровоцированы самими их героями, «но разве от этого легче», как пел Высоцкий?

Кстати, раз уж мы потревожили Владимира Семеновича, помните, он писал о поэтах: «Но счастлив он висеть на острие, зарезанный за то, что был опасен!»? Зато Россия, кажется, больше об этом не помнит! Как сказал мой друг, красноярец Сергей Кузнечихин:

Поэт в России меньше, чем сержант
ОМОНа, КГБ или ОВИРа.
Вы слышите, как тормоза визжат
И как скулит расстроенная лира?..

Все! Счастье русского поэта быть опасным закончилось. И причиной тому – не только навязанное нам до возвратного рвотного рефлекса гражданское дурновкусие Евтушенко. На самом деле произошла страшная рокировка – в подавляющем большинстве подлинная, горняя литература заменена на рыночную. То есть, если на твою мельницу льют воду пиар-агентства и «черное золото» компания «Лукойл», как это происходит в Перми с прозаиком Алексеем Ивановым, ты процветаешь, издаешься толстенными томами, впав в самообман востребованности. Если же твоей природе невместно шестерить, обивать пороги, заводить знакомства с «нужными» людьми, ты обречен на писание в стол, безгласие, тоску, одиночество, запой и приступы суицида…

– Но так было всегда – и при Советах тоже.

– С той лишь разницей, что теперь матрица идеологии заменена матрицей рынка. Словно из улья вынули раму с сотовым медом, полученным на луговых цветах, и заменили другой – на фекалиях. При этом говорится: «Вот это – цветочный и липовый мед!». А тот, кто пахнет луговыми цветами, тот…

– На одном из фестивалей вы были удостоены звания «Махатма российских поэтов». А кто ваши учителя в литературе?

– У меня строчка есть: «Один ведь бреду по берегу – ни Учителя, ни ученика…». Никто меня не благословлял, не тянул, не водил за руку, не ставил почерка. Просто в разное время встречались на пути разные люди, которые не были равнодушны к моим стихам, очевидно, ценили их, дарили свои книги с трогательными надписями, как поэты Генрих Сапгир, Петр Вегин, Андрей Вознесенский, Юрий Влодов, философ Георгий Гачев, профессор-филолог Римма Комина, редактор Надежда Гашева. Я дружу с прозаиком Николаем Косминым, чей рассказ «Слеза Господа» открывает антологию «Шедевры русской литературы ХХ века». Я много «возился» с молодыми, составлял подборки и книги Павла Чечеткина, Арсения Бессонова и Дмитрия Банникова, «продвигал» публикации Романа Мамонтова и Андрея Пермякова. Но я не смею назвать своими учителями ни тех, первых, ни – своими учениками тех, чьи имена озвучил только что. Отчего-то у людей принято считать учителями людей. А почему – не леса и реки? Я вырос на слиянии трех рек – Усьвы, Вильвы и Чусовой, окруженных темными хвойными лесами, и часами мог засиживаться у воды – с удочкой или без. Когда я жил в Чусовом, у меня дом был у леса, а в окне пятого этажа – еловые шишки. Я каждый день бродил по лесу и возвращался оттуда с корзиной метафор. Воду я люблю до сих пор – она меня успокаивает, магнетизирует, питает неожиданными мыслями, диктует ритмы стихотворений. Когда я спросил Виктора Астафьева, который, как известно, творить-то начал все в том же Чусовом, насчитывающем дюжину родившихся там писателей: «А почему в соседней Лысьве на писателей неурожай?», он мне с хитринкой ответил: «А там всего одна река, да и та – махонькая!».

– Однажды Астафьев в сердцах воскликнул: «За этот народ я сегодня бы воевать не пошел!». А что вы думаете о нашем народе?

– Пожалуй, я могу ответить стихотворением из книги «Не такой»:

Народ валит глазеть на олигарха,
из сауны который, без портков,
идет сигать с расхлябанных мостков,
хотя в зубах сигара – не цигарка.
А мог бы – с охраняемого пирса,
где в два ряда цепные фонари.
Но даром ли народ кричит: «Смотри!»?
Народ – смотрящий. Олигарх – напился.
Ревя навзрыд на водном мотоцикле,
как будто бы на борова вскочив,
он рассекает собственный залив
и режет его до смерти: а фиг ли?!
Восторженные вопли: «Во дает!»
ползут вокруг навроде трупных пятен…
Люб олигарх мне, а народ отвратен.
И даже отвратителен народ.

Беседовал Евгений Степанов

Главная / "Личное Дело" / "За человека" №4, 2007

счетчик посещений contadores de visitas mate1.com


[an error occurred while processing this directive]