Логотипы ПРПЦ и ПГП

 

"РЕЧЬ У НАС ПОЙДЕТ В ОСНОВНОМ О МАНСИ"

 

Об одной этнографической истории,
которая выглядит как житейская

Формально я отправился к "Чуму Бахтияровых" командировочным от Пермской гражданской палаты для кураторской проверки проекта "Этнографическое наследие Вишерского края", с которым победил в конкурсе "Новая пермская общественность" Фонд поддержки заповедника "Вишерский". А на самом деле... На самом деле охота к поездке пуще неволи была. Суть проекта: попытка создать нечто напоминающее резервацию для мансийского клана Бахтияровых, последних пермских манси. Выехал я к Бахтияровым с намерением поблагодушествовать на разные отвлеченные темы - насчет какой - нибудь местной "философии истории", насчет того, что на предпоследних широтах остались только восток и запад, да и те лишь метеорологически, - поблагодушествовать за ухой хариусной да за чаем с брусникой... Хариусом - то он меня накормил...

По мансийским меркам возраст Алексея Бахтиярова уже преклонный, он разменял пятый десяток, и вот какова его начавшаяся старость.
Его жена долгое время серьезно болела и, если бы не своевременная помощь директора заповедника "Вишерский" Игоря Попова и директора Фонда поддержки заповедника Валерия Демакова, не уверен, что она осталась бы в живых. У Бахтияровых трое детей школьного возраста и поэтому с детьми видится Алексей Николаевич лишь когда их отпускают на летние каникулы, а так общаться, конечно, противоестественно. После трагичной кончины отца Алексея Николаевича, трагичной уже по нашему, русскому, мировоззрению, - он "повешался" от одолевшей его слепоты - остававшееся стадо оленей ушло с дикими оленями. Как всякий манси, Алексей Николаевич может говорить о случившемся с оленями только с сокрушением. Наверняка нападает на него и уныние, и запускает зубы в душу, но пока-что он как - то уворачивается от него.
Одному ему, похоже, не справиться с пастьбой. Отец его справлялся, но Николай Алексеевич обладал, очевидно, огромной силы характером, ведь не даром все манси признавали его главным шаманом, а подобный характер - все-таки редкость. Стадо удержали бы совместные усилия братьев клана, но братья и свою-то судьбу никак не устроят: бродят они, таежные рыболовы и пешие охотники, по тайге, ищут добычу да ловитву, но не для калыма - поухаживать не за кем и счастья попытать не с кем, ушли девушки, и не только за границу инбридинга (близкородственных браков), но и за пределы мансийской эйкумены (границ проживания). Словом, тоска. Можно, конечно, уехать, но тогда перестанешь быть манси. Когда Алексей Николаевич подыскал себе жену, то даже он, старший брат, женился, уже едва оставшись, если можно так выразиться, в рамках мансийского приличия: по сговору с невестой Алексей из рода лягушки "умыкнул" Нину из рода волка, поскольку калым не сразу мог уплатить.

Кроме того, имеются против отъезда по крайней мере два ограничения, которые сильнее манси. Одно так даже мистическое: в печени вогулов не имеется "дегидрогеназного" фермента против алкогольной зависимости. Такая им невидимая граница положена, вместе с северным сиянием и лунной радугой. Золотая лихорадка начала века поднялась было винным угаром и температурой по восточному уральскому склону, но лихорадку довольно быстро сбили: сравнительно низкое содержание золота, а потом революция, изгнавшая из вишерской тайги "французских адвокатов и булочников", как писал тогдашний первый секретарь Вишерского райкома партии. Но зато потом пошли - поехали в тайгу люди "промысла окаянного", тюремного, и разработчики недр, которых, конечно, соблазняла "рухлядь мягкая" на товарообмен, справедливый для манси только до первой рюмки. Для Бахтияровых, в частности, роковую роль играл, по-мнению Попова, ближайший к Чуму Сибиревский прииск.

Второе ограничение: манси отказываются постоять за себя по правилам бледнолицых. Алексей с восьми лет не боялся одинокой таежной охоты, а из интерната поначалу убегал, так как "боялся русских" - видимо, суровы были очень. Игорь Борисович Попов, к оценкам которого я так часто обращаюсь, - поскольку Бахтияровых он знает уже десятки лет, а рассказчик Игорь Борисович такой, что, поговорив с ним, даже начинающий журналист напишет что-то для чтения, как начинающий фотограф неизбежно вывезет в своей "мыльнице" пару приличных снимков заповедных видов, - считает, что манси еще может кулаком погрозить, но ударить кулаком не может, ведь драка не борьба и может покалечить мужчину-охотника. Только остатки топонимики рассказывают о войнах, то есть временах исторических: гора "Царь петухов", например. А так, поборятся манси до лопаток, и вся война. Делить им, кроме женщин, нечего, клану Бахтияровых в период родового благополучия достаточны были на весь год 8 лосей для еды и 100 оленей для хоз. нужд и "собачьей сыти", Этапы утро - мансийской истории представляются такими: поставит шаман идола, и тот "царствует" пока не "состарится" и не будет заменен "молодым и сильным". Их сведения о революции даже нельзя назвать невежественными - по-моему, сведений просто почти нет, у Попова как-то, в 70-е, кажется, годы поинтересовалась одна мансийская старушка: "А кто теперь у власти, белые или красные?". За женщин они, может, и воевали, а против - тоже нет; и хоть ни одной мансийке не переступить первой за порог и не побывать на Молебном камне, и хотя в засечной мансийской грамоте "женщина" и "собака" обозначаются одинаковой зарубкой, но "женщины все равно мужиками крутят, как хотят". Или такой пример: некогда один студент по юному неразумению "свистнул" из пещеры на Молебном хребте каменную "лягушку", священный символ рода, - для студентов лягушка была лишь образцом юрского аммонита, а для шамана Николая Бахтиярова такое распорядительство на его земле, да еще в месте, куда чужакам и женщинам ход воспрещен, обернулось самым настоящим страданием. Но, страдая, упрекал он не студента - мал, кураж его юный ничем не проймешь, - а руководителя студенческой практики, вот ему-то он и кулаком грозил, и запугивал, что в Пермь выбросит. Так нашелся единственный, похоже, повод для мансийских угроз.

Алексей Николаевич столь же стеснительный. Мне, например, лишь при помощи подслушивания удалось познакомиться с его откровением о том, что ему доступно для самоутешения, - когда он устроил ночную беседу с Валерием Демаковым и полагал, что все другие гости уже уснули, И как было не подслушать: живет он пока что в геологической избушке 72-го года выпуска на 6 метрах площади. Вот этот короткий перечень утешений: мечтает научиться фотографировать и завести фотоальбом, - он вообще, видимо, склонен к созерцательности, - далее рассказал о наблюдении за бобрами: "Забавные зверьки", - говорит, поеживаясь от удовольствия; о том, какую песню пел про друга Демакова: "Вот, я расстался с другом, но не на долго, потому что он опять вернется!". Словом, деликатен. Его деликатность - своего рода смычок для разнообразия интонаций, и владеет он смычком даже при разговоре на перечисленные выше тягостные и болезненные темы о разобщенности с детьми, об оленях, а также на тему - после рюмки-другой - "Кто здесь хозяин!?", когда, припугнув "сейчас всех выгоню", сам же смеется от того, что вот, мол, какие нелепые мысли в голову залетают!

До последнего возвращения к родным угодьям Алексей Николаевич пробовал прижиться на севере Свердловской области, также в границах исторического проживания своего клана. Но там среди охотников много тех, кто освободился из колоний, и они, коротко говоря, пользовались непритязательностью манси. Словом, вытеснили...

С помощи Бахтияровым в переезде, собственно, и начались проектные работы с "этнографическим наследием Вишерского края". Валерий Демаков и Игорь Попов позаботились также об оформлении многочисленных административных документов, необходимых российскому гражданину, о больничном лечении Нины Бахтияровой и фактически поставили семью на довольствие в заповеднике. Фонд далее провел радиометрию пастбищных мхов и проложил 30-километровый маршрут-"визирку" от Вишеры к избушке Бахтияровых, чтобы сотрудники заповедника могли пешим способом или в повозке, а не только дорогостоящим вертолетным "бортом", доставлять им "довольствие".

За дружбой с этими людьми, как за стеной, Бахтияровы могут энное время не тревожиться: лет 20, наверное, правительство еще не побеспокоит заповедные ресурсы, ведь от геологии быстрой прибыли не ждут. Сейчас же они "в положении рабов цивилизации", - по довольно удрученной оценке Игоря Попова. Обычно оценки Игоря Борисовича либо великодушны, либо снисходительны, но иногда от силы переживаний в голосе его сам собою звенит металл какого-то натурального сплава: потому, очевидно, что в геологии Вишерского края он специализируется уже лет сорок, а, например, о своих беседах с Николаем Бахтияровым вспоминается ему с наслаждением. Для краткости его личной характеристики приведу лишь такую символическую биографическую подробность: он учился читать по Псалтырю, первое самостоятельно прочитанное им слово оказалось названием газеты "Правда". "Если Бахтияровы, - говорит, - не подружатся с финнами, у которых есть опыт в создании резерваций оленеводов, то будущего у здешнего мансийского клана может и не быть"...

Закончу с этнографической частью этой истории. Читателю остается одолеть ее последнюю часть, лирическую, которая, надеюсь, сможет дать воображению относительное представление о том, какие примерно условия определяют мансийский характер.

 

Синий автобус
В сентябре это было. К чуму Бахтияровых мы должны были вылететь на вертолете, но вертолет полностью заняли прокуроры из Перми, выехавшие в золотоосеннюю тайгу как по служебной надобности, так и с предвкушением пятницы. Нам же, туристам было объявлено о режимных строгостях из - за войны на Кавказе и о вытекающей отсюда надобности официально зарегистрировать полет. Для туристов это означало заплатить за полет 30 тысяч новыми. И вот, добираться пришлось сначала на автобусе-"Кавзике", а затем по местности, сказать о которой всего лишь, что она "пересеченная", - даже обидно.

Но теперь я сердечно благодарен прокурорам за отговорку и вообще за то, что они не пропустили нас в свою летающую "теплушку", иначе бы наверное, не явилось бы мне то странное и необычное чувство рассказать о котором хочется отдельно. С удовольствием также укажу заранее и такую подробность, ненужную читателю, как синий цвет автобуса.

Через неделю путешествия все тот же автобус вернул нас будто "в киссонной камере", городу. Вместе с завязанными в рюкзаке запахами костра и какими-то нелепыми фразами, - мол, все вокруг умирает от осени, а ты расцветаешь. Машины, например, весь день воображались упавшими деревьями. И не испытывали меня ни восторги, ни случайная впечатлительность. Не страшнее голубей восторги были.

А главное, горожане вызывали деликатно-умилительное чувство, как будто я им неразменное сокровище привез. Смотрелось на людей без тени человекобоязни и с грустью, без подозрений и страхований - этой не замечаемой болезни. Показалось, что чувство это именуется, может быть, смирением, даже в его буйной степени, или - буйством смирения. Поразившись странной подлинности незнакомого чувства, захотелось вспомнить, что же мы в горной тайге этакого сделали?

Вот, собственно, что мы делали: просто шли почти весь световой день и занимались только неизбежным, без чего не прожить - и все. Сам же парад по вишерской осени начался с некоторым снисходительным, может быть, галерейным уважением к трудам осени: шли, как мне кажется, отдавая должное церемонное уважение видам; я так даже слегка пенял себе за такие ощущения бесчувственного "чайника", словно кто-то потребовал бы отчета о просмотре шедевров. Виды вызывали по началу мысли спокойные, которые не требовали для себя выражения и лишь с удовольствием и приятностью день за днем отмечали то черничный коврик под кривой северной березкой, то какое - нибудь облако, врезавшееся в перевал, путников и ягодную поляну, то попутное собирательство кедровых шишек, то ручей, по руслу которого проросли горные хрустали... Я ведь и предположить не мог, как все обернется. Счет "день за днем" изменился на "час от часу", когда мы отправились, уже налегке, от чума Бахтиярова к озерному "каньону" внутри трех хребтов. Тогда у спутников стали появляться восклицания, типа: "Хожу по чернике, чтобы поесть бруснику!" или, "Так не бывает!", - когда нас "остановила" непробиваемой тишиной каменная речка-курум.

Фотографы - профессионалы готовы были поминутно терять сознание от представившейся возможности поднять репортажную правду контрастом и резкостью до правды художественной... Потом были окольцованные хребтами водопады и озера. В одно такое озерко под водопадом я вдруг "уставился", и тогда-то, что называется, "пробило" наблюдателя. Ни уходить не хотелось, ни думать, и ничего, кроме как в озеро смотреть. Воображение было поражено и повержено.

Виды обратного к чуму пути уже не представлялись галерейными. Ничего не двигалось, но все буянило. Багряные мхи поворачивались всем строем - миллионами листиков и ворсинок - к солнцу и горели разом потоком бесчисленных оттенков. Так и пылали в белокаменных побережьях вершин, скатов и перевалов, Если какое-нибудь громадное облако отлетало от вершины, то насыщенные им накипные лишайники по всему горизонту блекли, высыхая. Чувства пришли в подобное же умиротворенное исступление. Сознание умолкло.

До сих пор как-то не укладывается у меня в голове, что одной природе по силам внушить такое чувство и изменить то, что представляется сильнее ее - душевный склад. Дело, видимо, в том, что царство это - царство неизбежного, судьбы и рока, где почти нет места своеволию. Причем судьба, оказывается, не воет, рок не ревет, а неизбежное только тихо роняет снежинку, листок, капельку облака. По всему этому и наделяет чувством, которое, между прочим, с белой ручки не стряхнешь да за пояс не заткнешь. Продержалось оно только один городской день, не тускнело, не ускользало постепенно, а ушло сразу - "как мимолетное виденье".

Сергей Бородулин



Сайт создан в рамках программы "Интернет для регионов - 2000, 2001" при финансовой поддержке Межрегионального фонда "За гражданское общество".
Designed by VNV